Пятница, Ноябрь 19th, 2010 | Автор:

СБОРНИК СВЕДЕНИЙ О КАВКАЗСКИХ ГОРЦАХ

ВЫПУСК  2

тифлис 1869

Народные сказания

КАВКАЗСКИХ ГОРЦЕВ.

Аварские Народные сказания.

Несколько слов об аварцах.

Новейшими и самыми достоверными сведениями о племенах, говорящих различными наречиями аварского языка, наука обязана трудам генерала Услара, изложившего свои исследования над аварским языком в обширной записке (отлитографированной), под названием: «Этнографы Кавказа. Маарульный язык». Все последования затем в русской и иностранных литературах заметки об аварцах основаны главным образом на упомянутом труде г. Услара[1].

Название аварцы совершенно чуждо самим, так называемым аварцам; так называют их кумыки, и от них название это перешло к русским. Тюркские слова ауар, авар аварала, означают: беспокойный, тревожный, бродяга, сварливый и. п. Такое название дали кумыки своим соседям, действительно задорным и причинявшим им много беспокойств. Сами же аварцы, не имея для себя общего туземного названия, называют себя различно, смотря по тому, откуда кто родом: салатавец называет себя накбакау, гумбетовец — бакхлулау, житель бывшего аварского ханства — хунзакеу, гидатлинец — гидатлеу и т. п. Словом, каждое племя, говорящее аварским языком, называет себя но имени того общества, к которому принадлежит, или того селения, в котором живет.

Язык, на различных наречиях которого говорить так называемые аварцы, носить у нас также условное название аварского, хотя — по исследованиям г. Услара — наиболее целесообразными для означения как аварского племени, так и языка его, следовало бы признать названия маарулал (горцы) и маарулмац (маарулный, горный язык), потому что аварцы, к какому бы обществу они ни принадлежали, все же говорят о себе, что они никто другие, как именно—маарулал, и что язык их не иной, как маарулмац.

Область распространения аварского языка прорезывает весь Дагестан от севера к югу, в виде полосы, северной оконечностью которой служит Чир-Юрт, а южной — Закаталы. Полоса эта простирается в длину около 160 верст, ширина же ее различна; наибольшая, верста 70, находится в середине полосы, на параллели Хунзаха. Кроме того, язык этот встречается не большими островами (в Технуцале и Ункратле), окруженными языками андийским и дидойским. На означенном пространстве помещается более 400 селений и отселков, с населением свыше 100 тыс. душ об. пола[2]. Таким образом, аварцам, по численности их, принадлежит первое место между дагестанскими горцами; но независимо от их численности, необходимо принять во внимание еще характер этого племени, весьма беспокойный и воинственный, а также то обстоятельство, что племя это занимает срединное положение в Дагестане, разделяя его на две части на всем протяжении с севера на юг и чрез то соприкасаясь с большею частью племен, населяющих эту страну. Понятно, что при таких обстоятельствах аварский язык должен был получить еще более широкую область своего распространения: он сделался языком посредствующим для междуплеменных сношений во всем Дагестане. Вследствие этого некоторые из дагестанских племен, так сказать, обаварились, а потому-то — при отсутствии исторических сведений и при недостатке этнографических изысканий об особенностях многоразличных дагестанских обществ — необходимо быть осторожным и не называть аварцами всех дагестанцев, говорящих по-аварски.

Аварский язык имеет несколько наречий; можно даже сказать, что каждое общество, говорящее этим языком, имеет некоторые особенности в выговоре. Тем не менее, однако, главных наречий этого языка только два — хунзахское и анцухское, под которые подводятся все остальные. Такое деление, принятое г. Усларон, соответствует делению аварскаго племени на два отдела — Маарулал и Багуалал все аварские общества, живущие к северу от Хунзаха, говорят хунзахским наречием и прязнают себя маарулами; все же остальные общества, лежащие к югу от Хунзаха и подчиняющиеся влиянию анцухского наречия, известны у северян-аварцев под именем Багуалал, что значит: грубые, бедные, неряшливые люди, питавшееся сырым мясом. Таким образом, хунзахским наречием (хунз мац, хундерил мац) говорят в Салатау (Накбак), Гумбете (Бак-тли), Койсубу, Аварии[3]), Куяде, Андалале, Тилитле и в аварских селениях, входящих в округа Темир-Хан-Шуринский, Даргинский и Казикумухский и считающихся переселенцами из разных мест межпленованных обществ, а также в Техмуцай и Ункратле, жители которых вышли тоже из Аварии. Самым влиятельным из названных обществ должно признать Хунз: ему постоянно подчинялись многие общества, платившие владетелям Хунзаха (нуцалам, впоследствии хамам) подать и выставлявшие, по их требованиям, вооруженных людей. Под влиянием политики хунзахских, или аварских ханов, а потом — предводителей мюридизма, язык хунзахский значительно распространился: он принят был тогдашними правителями Дагестана за язык, так сказать, официальный, что и способствовало установлению единообразия во всех наречиях, подчинявшихся влиянию хунзахскаго языка.

В Анцух язык значительно отступает от хунзахского, и уроженец Анцуха в первое время с трудом понимает хунзахца; зато наречия, которыми говорят джарцы и вообще все другие аварские общества, лежащие на юг от Хунзаха, вполне понятны анцухцам. Таким образом, анцухское наречие влияет на следующие общества: Гид, Бел, Барах, Мукратл, Тлей-серух, Косо, Томс, Анцух, Анцросо, Унх (Унхада, или Ух-нада), Бугун (Богнада), Тлебель, Тлен (Канада) и Тум (Джур-муть); еще далее на юг, анцухское наречие переходит в Закатальский округ и в Санурский округ (сел. Кусур).

Но аварский язык не всегда находился в тех пределах, которые в настоящее время его ограничивают к югу, он распространялся постепенно, так, что еще относительно в недавнее время он перешел в Закатальский округ. Далеко прежде, аварский язык распространен был севернее Чир-Юрта, крайней его границы в настоящее время, и племена, говорившие этим языком, некогда кочевали на Кумыкской плоскости. Затем, есть основания заключать, что они некогда обитали к северу от Каспийского моря, в пределах нынешних губерний Астраханской и Оренбургской и даже еще далее [4]

При отсутствии письменных сведений и при недостатке народных преданий о происхождении и первобытном жительстве какого-либо народа, — указания на это следует искать в его языке. Исторические предания аварцев восходят до IX века по P. X., когда арабы завоевали Дагестан и жителей ого обратили в исламизм. В то время аварцы были, как и теперь, первенствующим народом в Дагестане, и тогдашний нуцал их Суракат противопоставил сильный отпор арабам. По преданиям, этот Суракат, имевший местопребывание свое в Танусе (селение теперешнего Аварского округа) повелевал народами от Шемахи до Кабарды и держал в своей зависимости чеченцев и тушин. Наконец, насчитывают до 20 нуцалов — предков Сураката. Далее этого не простираются предания. Для разъяснения и пополнения этих преданий, из которых можно заключать, что аварцы поселились в Дагестане задолго до нашествия на этот край арабов, а также для разъяснения того, откуда сами аварцы пришли в Дагестан и чем они были до своего пришествия в эту страну, — необходимо прибегнуть к филологии. Исследование языков дагестанских горцев, основанное на строго-научных началах, совершается только теперь, и выводы из этих исследований еще не обнародованы. Тем не менее, однако, по некоторым отрывочным заявлениям о филологических трудах г. Услара, можно уже и теперь заключить, что аварцы не коренные жители Дагестана, а кочевые пришельцы, и что только гористая местность сделала их народом оседлым. В силу крайней нужды и притом лишь в жалких остатках они укрылись вглубь Дагестана; вынуждены они были к тому напором других, более сильных кочевых племен, подвигавшихся из Средней Азии в Европу северным побережьем Каспийского моря. Но это некогда кочевое племя, остатки которого известны теперь под именем аварцев, не имеет ничего общего с теми аварами, которые играли заметную роль в истории Европы от V до IX столетий и наконец исчезли под ударами Карла Великого. Эти исторически авары принадлежали к племени урало-алтайскому (фино-тюрко-монгольскому); исследования же кавказско-аварского языка убеждают в том, что он совершенно чужд языкам урало-алтайским. Не меньше шатким оказалось и другое предположение, заявленное Клапротом, — о единоплеменности кавказских аварцев с гумнами, а чрез этих последних, и с мадьярами.

Нет сомнения, что исследованию языков Восточного Кавказа, еще так недавно начавшееся, прольет много света на историю племен, засевших в горах Дагестана. Народные сказания горцев, с своей стороны, должны внести сюда, луч света. Собранием, сравнением и истолкованием этих сказаний может разъясниться многое в жизни обитателей гор, недосказанное историей.

Предлагаемое собрание аварских сказаний, преимущественно сказок, достаточно уясняет их главнейшие мотивы и может быть признано довольно-полным. Сказки эти собраны и почти дословно переведены на русский язык Айдемиром Чиркеевским, природным аварцем, при чем собиратель и переводчик руководился указаниями г. Услара. Одни из этих сказок уже были изданы, в очень ограниченном числе экземпляров, в подлинник и в переводе на русский язык[5]; другие же являются в первый раз в печати.

Что касается характеристики горских сказок вообще и аварских в частности, то об этом уже высказано в настоящем « Сборнике» несколько кратких, но метких замечаний, в статье П. У «Кое-что о словесных произведениях горцев»[6]. В этой статье анализировано, по преимуществу, собрание аварских сказок, предлагаемое теперь читателям.

Н. В.

СКАЗКИ И БАСНИ.

Морской конь.

Жил-был царь, у царя было три сына. Каждый божий день, по утрам, приходили все три сына к отцу, чтобы узнать, не скажет ли он им чего, не прикажет ли чего. Пошли они однажды к отцу, — был отец, как бы щит тучи нависли над ним, — безмерно печален был он. Сказали сыновья ему: «что с тобой случилось? не услышал ли ты дурной вести, не постигли ли тебя великие беда или горе?» — «Дурной вести я не слышал, не постигло меня великое горе», — отвечал им отец», поверг меня в таковую печаль виденный мною в пропитую ночь сон. В то мгновение, как солнце выходило из моря, выскочил вслед за солнцем на берег моря белоснежный конь; мигом обежал он три раза вокруг земли и потом скрылся опять в море, — вслед за ним и сердце мое как бы кануло на дно морское. И от царства моего и от всего света сердце отвратилось, после того, как увидел я этот сон» — «Мы отправимся, отец, за этим конем»,- сказали все три сына», или найдем его, или умрем, — без того или другого не вернемся.» — Сели все три сына на коней, взяли каждый по заводной лошади с запасом вкусной и легкой пищи и ударили по коням.

На третий день, в полуденную пору, приехали они к месту, где дорога делилась на три; на перекрестке вбит был каменный столб, на столбу надпись: «кто пойдет по правой или по левой дороге, тому нечего бояться; кто же пойдет по средней, тот или умрет или вернется со счастьем.» Старший брат поехал по правой дороге, средний по левой, меньшой погнал по средней». Куда ты едешь по дороге, где не знаешь сам, жив ли или мертв будешь? Поезжай за одним из нас,» закричали ему братья. — «Ничего, — будет то, что Богом написано», отвечал меньшой; «счастье, вам петуший хвост в ветреный день[7]; как знать, не наклонится ли оно ко мне; поезжайте сами с Божьей милостию, — если не вернусь, расскажите отцу, как было дело.» Много братья не настаивали, и каждый поехал по своей дороге.

Ехал меньшой брат, ехал он, ехал много, ехал мало, ехал ночью, ехал днем, нашу гору миновал, чужую гору миновал, сорочью, галкину гору миновал, густые леса пpopезал, через глубокие ущелья проехал, прибыл, наконец, в некий лес, где от густоты не видно было неба, где от сотворения мира не слышался звук топора. Кружился царевич в этом лесу, кружился в нем, кружился неделю, кружился месяц, кружился два, три, четыре месяца, — нигде ни следа человеческого, ни жилища человеческого, ни выхода из лесу. Проголодался он, напала жажда, на него одежда обветшала, под ним лошадь околела, оружие заржавело, на жизнь надежда пропала. Так был он, когда однажды нашел он человеческий след, шириною в локоть, длиною в три, глубиною в локоть в землю». Умирать, так умру, — жить, так буду жить», сказал царевич и пошел по следу. Пройдя много, пройдя немного, добрался он до конца леса, — глядит, — гладкая поляна, посреди поляны семь башен, верхушками до неба достают, вокруг железный забор со стальными кольями, на каждом коле по человеческой голове. Дошел царевич до двора, вошел в дом, смотрит, — перед камином сидит великанша, головой как бы в потолок упираясь. Бросился к ней царевич и приложился губами к ее груди». Теперь ты мой сын, а я твоя мать, а сказала великанша, — «если бы ты не прикоснулся к моей груди, то вот, чтобы я с тобой сделала, и с этими словами разорвала она надвое кошку, отдыхавшую перед камином и, сунув в золу, проглотила ее. Спросила тут она царевича: «из какой ты стороны, откуда пришел и какое имеешь дело?» Дело свое и что случилось в дороге, все по правде рассказал царевич великанше. Сказала она царевичу: «семь сыновей у меня, все семеро — Нарты[8]; каждый божий день отправляются они на охоту, и теперь на охоте; пора им уже вернуться. Спрячься в этот шкап — не то, если увидят, непременно умертвят тебя.

О том, что ты желаешь знать, я спрошу у них;. Который-нибудь из них верно что-нибудь да знает.» — Спрятался царевич в шкап, раздался на дворе вой борзых, пришли семеро нартов с охоты, у каждого на плече по чинару с привязанным оленем. Войдя на двор, ударили деревьями оземь так, что в дребезги они разбились, содрали с оленей кожу и закричали матери, чтобы наставляла котел. Обнюхиваясь, как собаки, вошли нарты в комнату и все семеро сказали: «человеческим духом пахнет, человеческим духом пахнет.» — «Что вы с ума сошли, что ли,»сказала им мать, рассердившись, — «откуда здесь быть человеческому духу, — верно сами вы принесли его, потому, что бродите повсюду.» Сварив мясо, поставила его мать перед ними, вместе с кувшином браги, величиною с дом. Когда они наелись и напились, спросила их мать: «есть ли такой конь, который выходит из моря и в одно мгновение облетает землю три раза?» Шестеро старших нартов ничего не ответили, меньшой сказал: «есть, матушка, такой конь, и хозяин его морской царь, живущий на дне морском; каждый божий день, когда солнце выходит из моря, выскакивает конь на сушу, в один миг обегает землю три раза, купается в молочном озере, которое лежит подле моря, и потом, повалявшись на песке, вновь исчезает в голубом море. На морском берегу растет чинаровое дерево, ветвями достающее до неба, на нем висит золотое седло, которым седлается тот конь, и серебряная уздечка, которым он взнуздывается.» — «Довольно теперь, спите, вы верно устали», сказала мать сыновьям. Легли, заснули семеро нартов. Мать выпустила царевича из шкапа, дала ему коня, одежду, все нужное в пути и, указав дорогу к морю, отпустила его.

Ехал царевич, ехал, много ехал, мало ехал, и в ту пору, как человек и вода спят[9], доехал до морского берега. На берегу вырыл он яму, сел в нее и, не смыкая глаз, провел так ночь. Забелела заря, вышло солнце из моря, вслед за солнцем, в виду царевича, и конь выскочил на морской берег. Мигом обжал он три раза землю, выкупался в молочном озере и стал валяться на морском берегу. Бросился царевич к нему и, как змея, обвился вокруг его шеи; трижды взвился конь кверху так, что, казалось, ударится он о голубое небо, трижды падал наземь так, что вздрагивала под ним черная земля: не оторвался царевич от шеи». Ты победил меня, теперь я твой, оседлай меня, взнуздай и садись на меня сказал конь. Сняв с дерева седло и узду, царевич оседлал, взнуздал коня и сел на него». Что теперь прикажешь, что делать мне?» сказал конь. — «Доставь меня в государство отца», отвечал царевич. Пустился конь, как птица.

Много ехали, мало ехали, закатилось солнце, смерклось, стемнело, настала ночь, черная, как уголь; вдруг опять озарились светом небо и земля». Что за диво!» сказал сам себе царевич, взглянув вперед. Впереди гладкая степь, — обозревать ее глаза устанут, — посреди степи что-то сверкает, светится, как солнце. Ударил царевич коня, погнал, доехал, смотрит — золотой пух». Взять ли мне его, или не взять?» спросил царевич коня. — «Если возьмешь — пожалеешь, если не возьмешь — пожалеешь», ответил конь. — «Если пожалею, не взяв, то лучше уж пожалею взяв,» сказал царевич и надел пух на шапку. Ударив коня, погнал, приехал к городу, кругом стена, ворота заперты, ниоткуда пути нет во внутрь. Нашел царевич родник возле города и сошел с коня. Сказал ему конь: «пусти ты теперь меня наесться травы; когда тебе понадоблюсь, подай голос, — будь я хоть за семью горами, вмиг стану перед тобою.» — Пустил царевич коня, подостлал под ;себя потник, положил седло под голову, накрылся буркой, пух спрятал в карман, сняв его с шапки, и заснул, потом, как человек, не спавший шестьдесят суток.

Увидев, что ночь светла, как день, сильно перепугались, перетревожились городские жители и побежали к царю рассказать о чуде. Царь испугался еще более их самих, велел поставить вокруг города караул и до утра не мог заснуть. Когда рассвело, послал царь за город сто человек в полном вооружении, нашли они царевича еще спящего; растолкав, подняли его и привели к царю». Что ты за человек, из какого села, из какой страны, откуда пришел сюда?» спросил его царь. — «Сам не знаю, откуда я, — так себе, скитаюсь от скуки по свету», отвечал царевич. — «Ты был в поле, не знаешь ли, каким чудом прошлая ночь так осветилась?» спросил его опять царь. — «Чудо это вот какое», сказал царевич поодаль царю золотой пух, вынув его из кармана. Людским словом невыразимою, от сотворения мира неиспытанною любовью

Воспылал царь к тому созданию, от которого упал золотой пух. Сказал царь царевичу: «откуда хочешь, но достань мне то создание, с которого упал этот пух, иначе отсеку я тебе голову.» Чтобы царевич не обманул, заставил его царь поклясться молоком матери. Пошел царевич, опустив голову; выйдя за город, кликнул он: как бы из земли, вырос перед ним белый конь». Что ты так печален, что так грустен?» сказал конь. Рассказал царевич, что произошло у него с царем». Не грусти ни на волос, пусть все на свете будет для нас так легко, как это», сказал конь: «помнишь ли ты то молочное озеро, в котором я купался?» — «Помню», отвечал царевич. — «У морского царя есть три дочери», сказал белый конь, — «каждый божий день, когда солнце достигает полудня, обернувшись в голубей, прилетают они к озеру и, сняв с себя на берегу голубиный шкурки, купаются. Тот пух, который мы нашли, отпал от младшей сестры. Спрячься в кусты, которые растут вокруг озера; когда они войдут в озеро, то проворно схвати шкурку младшей сестры и положи за пазуху; подплывет она к берегу и будет упрашивать, чтобы ты отдал назад шкурку; смотри, чтобы она ни говорила, — не отдавай ей шкурки и не слушай ее; если так сделаешь, то она за тобой всюду последует и будет выполнять все, что ей прикажешь».

Сел царевич на коня, в один прыжок очутился конь у озера, спрятался царевич в кустах, солнце поднялось к полудню и, со свистом прилетев, сели на берегу озера три голубя. Сняв с себя голубиные шкурки, превратились они в лучезарных красавиц и нырнули все три в озеро. Выскочив, положил царевич шкурку младшей сестры за пазуху; приплыла она к берегу и начала просить свою шкурку назад; сколько ни просила она, не послушался ее царевич и не отдал. Надев свои шкурки, полетели старшие сестры; младшая закричала им вслед: «сестры, расстаюсь теперь с вами, должна остаться здесь; доставьте сюда хотя сундук, в котором мои уборы». Скорее, чем лошадь успеет сделать три скачка, прилетели сестры назад, поставили на берегу озера коралловый сундук, величиною с кулак, и скрылись опять в голубом небе». Отвернись, пока я оденусь», сказала девица. Отвернулся царевич. Одевшись в платье из такой материи, которой и названия нет, от блеска которой глаза болеть, стала девица перед царевичем. Сел царевич на кони, сзади посадил девицу, ударив коня, погнал». Куда везешь ты мена?» спросила девица. — «Видишь ли ты этот город?» сказал царевич. — «Вижу», отвечала девица, — Везу тебя, чтобы отдать царю этого города». — «Вместо того, чтобы отдать ему меня, за чем сам не возьмешь за себя?» сказала девица. Рассказал ей царевич, что произошло между ним и царем. Так разговаривая, доехали они до города. Тут пустил царевич коня и, ведя девицу, отправился к царю.

Едва увидел царь девицу, как глаза стали у него с кулак, затряслась борода, застучали зубы, язык высунулся, как у вола; не откладывая дела ни на минуту, вознамерился он взять девицу за себя». Не пойду я за такого старика, как ты», сказала девица», стань двадцатилетним молодцом, тогда пойду за тебя». — «Как воротить мне ушедшую жизнь?» проговорить царь. Отвечала девица: «вырой ты подле города колодезь, глубиною в пятьдесят локтей, наполни его молоком бурых коров, выкупайся в нем, тогда станешь двадцатилетним молодцом.» Отвечал царь: «в целом царстве моем не найдется столько бурых коров, чтобы наполнить молоком их такой колодезь.» —- «Возьми», сказала девица, вынув из кармана маленький платок и подавая его царю, — «пошли человека с этим платком на вершину горы, которая перед нами; прикажи ему, когда достигнет он вершины, махнуть платком: вся окрестная страна наполнится бурыми коровами». — Всем жителям города приказал царь рыть колодезь; человека с платком послал на гору. Достигнув вершины, махнул тот человек платком: из лесов, из гор, с тысячи разных мест, набежали с ревом бурые коровы к городу. Выдоила их девица, наполнился колодезь. Сказала девица: «приведите сюда самых старых мужа и жену, какие только найдутся». — Привели старика, которому, казалось, было лет сто, сгорбившегося, слепого; привели такую же женщину. Толкнула их девица в колодезь: старик стал двадцатилетним молодцом, старуха пятнадцатилетней девушкой. Как только увидел это царь, то, не глядя более ни на что, бросился в колодезь. Пошел он ко дну, как свинец, и теперь, говорят, еще там». Прощайте», сказал царевич городским жителям, вскочил на коня, девицу посадил позади себя, тронул белого коня и очутился в некотором другом городе.

Пошел царевич на базар купить кое-что и нашел там своего старшего брата, одетого в ветхое, в лохмотьях платье, истощенного: продавал он на базаре хлеб, чтобы добывать себе пропитание. Обрадовались братья, обнялись, каждый рассказал, что с ним случилось. Купил меньшой брат старшему одежду, купил ему коня, дал оружие и взял с собой. Доехали они, спустя некоторое время, до другого города, пошли на базар: нашли среднего брата, в самом отчаянном положении; нашли его служителем у мясника, продавал он мясо. Купил для него меньшой брат все необходимое. Поехали теперь все три молодца, вместе с девицей, поехали прямо, как стрела, в царство своего отца.

Сильная зависть поселилась в старших братьях к меньшому». Как теперь нам быть на свете», говорили они друг другу», как покажемся отцу, как покажемся женам? Или должны мы умереть, прежде чем доедем до дому, или должны убить меньшого брата». Сказал средний брат: «впереди колодезь, глубиною в шестьдесят локтей, в котором вода иссякла; подъезжая к нему, скажем брату: давай ко, пустим лошадей вскачь. На скаку, взяв его в середину, направим мы его прямо к колодцу: и конь и сам он провалятся туда». Согласились оба брата. Подъезжая к колодцу, сказали старшие братья меньшому: «давай ко, пустим лошадей вскачь.» Засмеялся меньшой брат и сказал: «мой конь в один миг три раза землю обегает, могут ли ваши лошади скакать с ним?» — «Нет нужды, ответили братья, хоть посмотрим на скачку твоего коня». Пустились все трое вскачь; взяв меньшого в средину, направили его старшие братья прямо к колодцу. Достигнув до колодца, стал белый конь, как вбитый гвоздь, а царевич головой вперед упал в колодезь, бросились оба брата ловить коня, но, лишь протянули руки, как исчез он из виду. Взяв с собой девицу, приехали братья в отцовский город. Заперли они девицу в башню, приставили стражу и пошли к отцу. На одну ложь нанизали они десять, на десять сто, и сказали ему: «виденного тобою во сне коня нет в целом свете; ни под небом, ни на земле не осталось места, где бы мы не побывали, где бы не искали; не нашли человека, который бы видел этого коня, или знал о нем, или слыхал о нем.» — «Не нужно мне коня, куда девался ваш меньшой брат?» сказал царь. — «Кричали мы ему не езди, но, не послушал нас, поехал он по недоброй, опасной дороге; более мы его не видали; не знаем, умер ли он, не знаем, жив ли.» Сильно опечалился царь, в городе в каждом доме плачь поднялся, все царство в черное оделось.

Теперь начали братья подсылать к той девице одну вдову; каждый просил, чтобы девица пошла за него. Отвечала она: «не пойду я за торговцев хлебом и мясом; сама знаю, кто возьмет меня, а они пусть берегутся». — Глядела раз девица из окна башни, видит: кружится по степи белый конь, устремив на нее глаза; махнула девица рукой, очутился конь под окном». Где твой хозяин?» спросила девица. — «Разве не знаешь ты, что он брошен в колодезь?» отвечал конь. — «Как бы вытащить его оттуда?» сказала девица. Отвечал конь: «брось ты мне на шею веревку, длиною в шестьдесят локтей и с петлей на конце; если петля попадет мне на шею, то я вытащу его.» Не нашла девица подле себя веревки, отрезала плотно косы свои и выпряла из них веревку длиною в шестьдесят локтей; сделала петлю на конце и бросила веревку: петля попала коню на шею. Взвился белый конь и очутился у колодца; опустил во внутрь веревку, царевич ухватился, дернул конь, очутился царевич наверху. Сел царевич на коня, поехал в город, увидели его братья едущего: один побежать на восток, другой на запад, и теперь, говорить, еще не остановились.

Обрадовался царь, все царство возликовало. Что тут долго толковать? Женился царевич на девице, ударили в медный барабан, задули в кожаную зурну, засвистели дудки, голодный насытился, печальный обрадовался. Ни днем, ни ночью не отдыхая, спать не ложась, куска в рот не кладя, поспел я сюда, чтобы рассказать, как что было.

Медвежье Ухо.

Жил некогда царь, у царя была бесконечно-прекрасная дочь. Каждый божий день, со своими прислужницами и подругами, ходила она в отцовский сад; там кушали они, какие угодно, плоды, играли, резвились вдоволь и к вечеру возвращались домой. Однажды, когда они таким образом забавлялись, бросился, неизвестно откуда, медведь посреди девушек, вскинул себе на шею царскую дочь и исчез, а девушки с криком, подобно птенцам куропатки, разбежались во все стороны.

Похитив царевну, медведь забрался в непреступную скалистую пещеру и остался там. Забеременев от медведя, родила царевна сына с человеческим лицом, но с медвежьими ушами. Когда минул ему день, казался он, как бы минула ему неделя; когда минула ему неделя, казался он, как бы минул ему месяц; когда минул ему месяц, казался он, как бы минул ему год. Так рос он и стал огромным, необычайным силачом.

Однажды, когда медведь ушел, спросил сын у матери: «как попали мы в эту скалистую пещеру, откуда сама ты пришла, как родился я?» — Рассказала ему мать все случившееся. Едва кончила она свой рассказ, как с треском поднявшись в пещеру, начал подходить медведь. Оторвал Медвежье Ухо кусок от скалы и швырнул в него, попал ему прямо в голову; покатился медведь в ущелье, распорол себе живот надвое и околел. Сказал тут Медвежье Ухо матери: «ступай ты теперь к своему отцу, я же не пойду, к чему я со своими медвежьими ушами годен ему? где-нибудь и для меня найдется место». Пошла царевна в сторону отцовского дома, потащился и Медвежье Ухо, куда глаза глядят.

Шел он, шел, много шел, мало шел, ночью шел, днем шел, дошел до большого города. Начал Медвежье Ухо бродить по городу, крича: «кто возьмет меня в работники, кто возьмет!» Услышал царь того города, что, так и так, пришел в город человек с медвежьими ушами». Приведите его сюда», сказал царь: «может ли быть человек с медвежьими ушами!» Привели Медвежье Ухо». Что ты за человек, какое знаешь ремесло, какую делаешь работу», спросил царь.— «Я Медвежье Ухо», отвечал тот», и ремесло мое и работу и силу и манеру узнает тот, кто возьмет меня к себе в ра­ботники». — «Я возьму тебя в работники и буду кормить тебя», сказал царь. — «Очень хорошо», сказал Медвежье Ухо», лучшего места мне не найти, лучшего работника тебе не найти». Стал Медвежье Ухо работником у царя.

Спустя несколько времени, приказал царь сотне людей ехать за дровами». Зачем посылаешь ты людей за дровами, имея такого работника, как я?» сказал Медвежье Ухо царю», Не жало дров нужно мне, много нужно; что мне в дровах, которые привезешь ты один?» отвечал царь. — «Дай мне съесть пищу, которая приготовлена на сто человек», сказал Медвежье Ухо», отдай мне их веревки и прочее; если, после того, не привезу я тебе дров, сколько нужно, то сабля твоя, шея моя». Съел Медвежье Ухо все, что заготовлено было на сто человек, взял их веревки, пошел, пришел в лес; каждое дерево обмотал он особо веревками, потянул: с корнем вырвалось сто дерев. Волоча их за собой, отправился Медвежье Ухо, пришел в город: у кого стену отбил, у кого дом верх дном поставил. Закричал Медвежье Ухо: «Царь, расширь ворота, пришел я из леса». Вышел царь из дома, посмотрел: света не видать от стоячего леса. Ужаснулся царь, задрожал: «это не Медвежье Ухо, а медвежья беда», сказать он про себя.

Pages: 1 2 3 4 5 6
You can follow any responses to this entry through the RSS 2.0 feed. Both comments and pings are currently closed.

Comments are closed.