Понедельник, Март 12th, 2012 | Автор:

АНДРЕЕВ А.П. В ПЛОСКОСТНОЙ ОСЕТИИ
(Очерки)
I.
АШИНОВЦЫ
I.
Когда я и мой товарищ, поручик В., один из чинов администрации Терской области, въехали в большую и грязную казачью станицу Ардон, наш возница обернулся и спросил:
– Где начальник хочет остановиться?
– У полковника X., – ответил ему мой товарищ: – знаешь, где он живет?
– Знаю, знаю, – закивал головою возница и, подщелкивая увязавшую чуть не по колено в грязи тройку усталых лошадей, повез нас на другой конец станицы.
Мы двигались, конечно, медленно, и ничто не препятствовало мне разглядеть все признаки материального благосостояния станицы: хорошо построенные деревянные или каменные дома, прочные и зачастую железные крыши, разные службы при домах, недурную православную церковь и, наконец, даже 6-ти-классное духовное училище.
– Наши казаки живут вообще очень хорошо, – говорил мне тем временем В., – но, к сожалению, богатая природа сделала их такими же ленивыми, как и всех вообще обитателей нашей плоскости – аборигенов и пришельцев. Как и осетины или ингуши, казаки занимаются главным образом строганием палочек, а работы возлагают или на женскую половину, или на наемных рабочих из России. Сверх того, сильно пьянствуют, как и осетины, и перенимают даже их нравы и обычаи вместо того, чтобы быть пионерами новой и высшей культуры в крае.
– Но что же поделаешь, коли такова уже русская натура? – заметил я: – куда ни придет наш соотечественник, везде он быстро сходится с местным населением и начинает подражать ему. Благодушие, широкая терпимость, а отчасти и распущенность – эти основные наши черты позволяют нам уживаться с самыми удивительными крайностями. Я давно уже живу и странствую по нашим окраинам и всегда замечал, как быстро сходится наш мужичек или солдат с чуждыми народностями, к которым забрасывает его судьба, и особенно, если эти народности малокультурны, а по складу своего характера – благодушны и общительны. И все равно тогда ему, каким языком говорит эта народность и какому богу молится. Не даром же на западе нас считают прекрасными колонизаторами.
– Я вполне согласен с вами, – ответил В., – и чрезвычайно ценю в нашем народе эту терпимость и способность к слиянию с инородцами. Но едва ли можно одобрить, когда он, носитель во всяком случае высшей культуры, усваивает себе нравы и обычаи этих инородцев и таким образом не поднимает их до себя, а сам спускается к ним.
– Да, такие положения вообще нежелательны и прискорбны, – возразил я: – но не трудно и им найти оправдание. Нравы и обычаи каждого народа или племени вырабатываются под влиянием местных условий: климата, характера местности и т. д. И вот когда среди этих аборигенов края со сложившимся уже под влиянием таких физических условий строем жизни появляются новые люди, то, весьма понятно, они должны приспосабливаться и применяться к той обстановке, в которую попадают. Взять, например, здешних казаков. Жители равнин, они попали в предгорную полосу, где все иное, чем на их бывшей родине: и почва другая, и климат другой, и люди другие. Одной рукой они должны были обрабатывать свою землю, а другой отстреливаться от свирепого врага. Весьма натурально, что при таких условиях она с первых же шагов отбросили в сторону принесенные с родины обычаи и стали вырабатывать себе совершенно иной уклад жизни. И этот уклад, понятно, стал все больше и больше приближаться к строю жизни чеченцев, кабардинцев, осетин и других коренных обитателей края. А когда страна была уже замирена, то это сближение пошло еще быстрее в виду возникшей совместной жизни и постоянных сношений. Но если путем такого сближения они кое-что потеряли из принесенного с родины, то, наверное, кое-что и выиграли. Ну, да и аборигены страны, нужно думать, немало все-таки приобрели в свою очередь от наших казаков.
– Ну, конечно, – ответил В., – и осетины, и чеченцы немало вынесли из этого соседства и из своего приобщения к более высокой культуре. И чем дальше, тем они все больше и больше оценивают плоды ее. Вы уже знакомы с некоторыми из образованных осетин и между прочим с полковником X., к которому мы и едем теперь; потом познакомитесь еще и с другими, а пока воспользуйтесь случаем поговорить здесь, в Ардоне, с нашими ашиновцами.
– Что такое? – переспросил я своего товарища.
– А видите ли, когда Ашинов собирался в свою экспедицию в Абиссинию, то он набирал себе достойных сподвижников среди казаков и других искателей приключений. Конечно, и наши осетины не преминули примкнуть к нему, и несколько человек ардонцев сопровождало его в Африку, откуда потом со всей экспедицией и главой ее их вернули обратно на родину.
– И они теперь здесь, в Ардоне?
– Да, я думаю. И если вы попросите X., то он, наверное, не откажет пригласить их к себе. Они говорят по-русски и рассказывают очень много интересного. Но вот мы и приехали.
II.
В этот момент тележка наша въехала во двор, окруженный разными службами и забором, и остановилась перед небольшим щеголеватым домиком, под железной крышей. Несколько собак приветствовало лаем наше появление, а когда мы сошли о тележки и поднялись на деревянное крылечко, к нам навстречу вышел сам хозяин, полковник X., плотный и крепкий мужчина, невысокого роста, лет сорока от роду.
Осетин и уроженец Ардона по происхождению, он получил воспитание в русских военно-учебных заведениях и офицером уже, в чине сотника, принимал участие в последней русско-турецкой кампании. Состоя при «белом генерале» М.Д. Скобелеве, он успел заслужить особенную его любовь и получил от него на память прекрасную саблю с такой надписью:
«В память пережитых вместе боевых впечатлений в славную кампанию 1877-1878 гг. в Европейской Турции от ценящего молодецкую службу сотника X… начальника — го отряда генерал-адъютанта Скобелева. Адрианополь 12 ноября 1878 г.».
Сабля эта хранится, конечно, как святыня, и вместе с портретами самого Михаила Дмитриевича, его отца, матери и ближайших сподвижников и сотрудников, A.H. Куропаткина, ныне военного министра, Баранка и др. украшает кабинет хозяина.
Любезно пригласив нас спать и расположиться вообще, как у себя дома, полковник X. тотчас же распорядился насчет закуски, вина и чая. А пока бойкий мальчуган ингуш устраивал стол и устанавливал посуду, он занимал нас своими воспоминаниями о «белом генерале» и вообще о последней кампании…
В это же время на пороге комнаты, где мы сидели, появился молодой человек лет 22-23, одетый в туземный костюм, и скромно стал в стороне. Хозяин выждал, пока наш разговор на минуту оборвался, и затем отрекомендовал этого молодого человека, как своего младшего брата, студента Московского университета.
Я с удовольствием пожал руку симпатичному молодому человеку и пересел на соседний стул, чтобы освободить ему место. Но он поблагодарил и остался стоять.
– По нашим старинным обычаям, младшие не могут садиться в присутствии старших, – сказал он в пояснение.
– Это верно, – подтвердил и хозяин: – молод еще, пускай постоит. А когда вырастет, так и перед ним тоже будут стоять.
И только, когда подали закуску, он разрешил своему брату сесть вместе со всеми нами к столу.
А на другой день, когда я остался вдвоем с этим молодым человеком, я вновь вел речь на этот вопрос, и он мне сказал.
– Мы, осетины, да и вообще все коренные обитатели кавказских гор и нашей плоскости, дорожим своей стариной и свято храним многие вековечные обычаи. И среди них одно из первых мест занимает это правило – всегда и всюду оказывать почтение старшим. Старинный быт наш был основан на родовом принципе, где, как известно, возраст имел решающее значение… Правда, теперь уже далеко не по-прежнему соблюдается этот прекрасный обычай; но я лично считаю его чрезвычайно важным и почтенным и полагаю, что нахождение в университете не только не избавляет меня от исполнения его, но и обязывает к еще более внимательному к нему отношению.
– И ваш брат, видимо, тоже строго придерживается его? – спросил я.
– Да, и это совершенно правильно. Мой брат и я, мы находимся на виду у наших одноплеменников и должны показывать им пример. Поэтому я сажусь лишь во время еды, хотя обедаем мы вместе тоже довольно редко, – да когда пишу брату отчетность по его хозяйству.
И нельзя не признать всей справедливости этих рассуждений…
А во время той же закуски мы познакомились, хотя впрочем не лично, а лишь на словах, со всей остальной семьей нашего хозяина.
– Я женат теперь во второй раз, – говорил он: – и имею двух сыновей и дочь. Жена – здесь, но она у меня дикарка и, никогда не выходит к гостям. А из детей старший сын – в кадетском корпусе в Петербурге, а остальные – еще маленькие. Второй сын тоже пойдет в корпус, а дочь в институт.
– А не поверите, – продолжал он после короткой паузы, указывая на своего брата-студента: – наши ардонцы никак не могут простить ему, что он не пошел на военную службу.
– Да, это правда, – отозвался с улыбкой студент: – просто проходу не дают, допрашивая, когда же я буду офицером и надену погоны! Погоны ведь для них, как для детей, – все. И они никак не могут понять никакой другой службы, кроме военной.
И когда я стараюсь убедить их, что деятельность на гражданском поприще может быть также почтенна и принести еще большую пользу, чем военная служба, они, выслушав внимательно меня, опять повторяют свой вопрос: «а погоны-то скоро наденешь?» И, кажется, придется уступить им и по окончании университетского курса, действительно, начать готовиться на офицера…
III.
Мысль о знакомстве с «ашиновцами» преследовала меня с первой же минуты нашего прибытия к X., но высказать ее я нашел удобным лишь на другой день утром, когда мы вновь собрались все за чайным столом. Любезный хозяин тотчас же выразил свое согласие и послал за ними одного из своих прислужников.
К великому моему удовольствию, «ашиновцы» оказались дома и не замедлили явиться в садовую беседку, где мы поджидали их за столиком, уставленным закуской, вином, аракой (водкой) и брагой.
Их было трое – все рослый, видный и красивый народ с выразительными лицами, на которых бойко сверкали светлые глаза. Но особенно выделялся один, которого все присутствующие звали Шавкуц (Черная Собака – в переводе). Большого роста, широкоплечий, обладатель, несомненно, громадной физической силы, а, судя по лицу, глазам и вообще по всему поведению, большой умница и «себе на уме», он представлял собой тип настоящего авантюриста, смелого, находчивого и хотя ценящего все блага земные, по готового на самые безумные предприятия из одной только любви к приключениям… Его товарищи и выдвинули его вперед в качестве рассказчика, а сами лишь поддакивали ему в наиболее интересных местах, скрепляя свои возгласы энергичной жестикуляцией, выразительной мимикой и игрой глаз.
Шавкуц Джейранов, – такова была фамилия этого осетина, уроженца Ардона, – как и остальные его товарищи, сначала немного стеснялся, не хотел садиться, есть и пить в нашем присутствии. Но мы настояли на этом – и тем успешнее, что сам X., познакомив вас, тотчас же ушел по делу.
– Что же вам рассказать? – спросил Джейранов, когда я попросил его поделиться с нами своими воспоминаниями об абиссинской экспедиции.
– Да расскажите сначала о самом Ашинове, – ответил я: – где вы с ним познакомились и каким образом попали под его команду?
– Кто такой был Ашинов, этого я и теперь не знаю, – начал Джейранов: – да и сама его хозяйка (жена) тоже, видно, не знала. И зачем он ездил в Абиссинию, – также никому неизвестно. А познакомился я с ним во время последней войны под Карсом. Я таи сначала был в охотниках у Самата – может, знаете, разбойник такой был, беглый каторжник; но во время войны он со своей командой много пользы принес, и ему простили и даже офицерские погоны дали; большой был храбрец и отчаянный человек. Иного мы с ним разных штук выкидывали… Ну, а потом перешел я в конвой при генерале Геймане, а начальником этого конвоя и был как раз есаул Ашинов. Мы с ним очень даже сдружились и каждый день беседовали о том, о другом. Говорил он кое-что и о себе, но немного; говорил еще, что генерал Гейман приходится ему дядей, и что также приходится и знаменитый кавказский герой, генерал Слепцов, погибший в 1850 году. Рассказывал и о других значительных своих родственниках…
Ну, а как кончилась война, мы расстались. Ашинов, правда, подбивал меня ехать с ним в Россию, но я отказался и вернулся в Ардон… Пропило так лет семь, и вдруг получаю я от него из Иерусалима письмо, в котором он приглашает меня приехать к нему с несколькими товарищами «за деньгами». Подумал я, подумал, да так и не собрался. Но через некоторое время вдруг – другое письмо с более настойчивым приглашением, при чем он предупреждал меня, что я должен быть готов на все… Пахло, значит, чем-то особенным… Ну, тут я не удержался и бросился во Владикавказ за паспортом, но мне отказали.
Прошло еще сколько-то там лет, и опять Ашинов приглашает ехать к ним далеко «за деньгами» и тоже товарищей набрать, да поотчаянней… Нy, стал я тогда изыскивать способы, как бы устроить это; написал и Ашинову… И пустили тогда слух, что хотят повезти наших горцев, которые поудалее и хорошо умеют джигитовать, в Париж, чтобы показывать их там. Ну, я и вызвался и несколько наших молодцев со мною. Долго мы учились джигитовке и хорошо выучились. А как кончили, тут и известие, что мы должны ждать приезда одного господина, который посмотрит нас всех, а затем и снарядит в дорогу. Поехал я встречать его на станцию Дар-кох, встретил. Приехали мы вместе в Ардон; посмотрел он тут моих товарищей и доволен остался. Хотели тогда было еще и ингуши пристать к нам, да сразу же оскандалились на джигитовке: ни один не мог шапки с земли поднять. Ну, им и скомандовали: «направо, налево, по домам!»
IV.
Как посмотрел это нас тот господин, – продолжал Джейранов, проглотив предложенный ему стакан араки, – так и велел собираться в дорогу. И денег дал… Сам уехал вперед, а нам велел всем вместе – десять человек нас собралось – двигаться на Новороссийск, а затем морем на Одессу. До Новороссийска мы добрались скоро и без препятствий, а там вдруг «стой!» Буря разыгралась на море, и ни один пароход не шел из порта. Что тут делать? Ведь нам надо было к сроку поспеть!… Ну, и послал я в Одессу такую телеграмму: «везу десять пудов первосортного балыку; пути нет; как быть?» На другой день – ответ оттуда: «для первого сорта можно обождать неделю, другую».
Ну, обождали немного, море успокоилось. Приехали мы в Одессу, а там нас давно уже ждут. И Ашинов тут, только уже под фамилией Петрова. Встретил нас очень хорошо и позволил сначала покутить немного. А затем и за работу. Прежде всего нужно был одеться, потом ружьями запастись и перевезти их скрытно на пароход. Ехали-то мы как будто монахи, и поп настоящий был с нами, архимандрит Паисий. Ну, значит, оделись все в монашеские рясы, а под рясами-то – черкески и кинжалы, и револьверы у пояса. И ружья тоже перевозили, как будто тюки со священным писанием и иконами. Я и возил эти тюки на пароход из какого-то склада. Но как мы ни прятались, а все-таки за нами стали следить, и какой-то пройдоха увязался за нами на пароход и до самого Адена ехал. А там высадился на берег и написал в Европу, что «едут, мол, в Африку хорошие русские монахи – настоящие черкесы».
И всю дорогу вот этак нам покою не давал. Везде уже слух пошел, что мы вовсе не монахи. И когда приехали в Константинополь, то там явилось на пароход несколько турецких пашей и все переодетые разными торговцами. Но Ашинов всех их знал, и мы, с его разрешения, устроили им штуку: один из наших молодцев как будто рассердился на меня и толкнул, я – его, другие присоединились, и пошла потеха. А турок зацепили как будто мимоходом и невзначай, да так зацепили, что они еле успели с парохода убраться…
Плыли мы тогда на австрийском пароходе, и было нас много, человек около двухсот. Нас-то, осетин, только десятеро, а то все больше казаки-некрасовцы; но удалой все народ: хоть в огонь, хоть в воду, – ни на минуту не задумаются. Ну, конечно, трудно было таким молодцам монахами себя всю дорогу держать. Мы, правда, для отвода глаз и обедни по очереди служили, то один, то другой.
– И вы служили? – спросил я, улыбаясь.
– И я служил, – ответил Джейранов с такой же усмешкой: – стою себе, кадилом помахиваю да во все горло вывожу: «дай им, Господи, поменьше, а нам побольше!» А австрийцы стоят поодаль и думают, что мы и взаправду обедню служим.
– И так они не догадались, каких монахов везли? – задал я новый вопрос.
– Какое не догадались: тоже скоро поняли, и хотели было высадить нас где-то на берег. Ну, да мы тогда сразу, по знаку Ашинова, сбросили с себя рясы да за кинжалы взялись. Ну, увидали австрийцы, что с нами шутки плохи, и покорно поехали дальше. А мы все-таки хотели их перерезать, всю прислугу, – человек 60 ее было, – и завладеть пароходом. Но и Ашивов, и архимандрит Паисий строго-настрого запретили это делать. А хорошо бы было: плавали бы тогда по морю да ловили, что в руки бы плыло. И всякие нужные фокусники с нами были, которые сумели бы пароходом править; только рулевого да лоцмана хотели оставить.
– И долго вы плыли?
– Да, довольно таки долго. И скучно это было. Только тогда душу отводили, когда к берегу приставали. Приехали вот так в Порт-Саид. Город весь набит разными проходимцами, собравшимися со всего света, пьянство идет, рулетка, разные безобразия. Ну, захотелось и нам немного встряхнуться, а денег-то и нет. Надумали тогда штуку. Несколько наших казачков, в тех же своих рясах, отправились и рулетку поиграть. Пришли, примазались; сразу же им счастье улыбнулось, и они выиграли несколько золотых. Но при дележе выигранных денег они как будто поссорились между собой и, моментально сбросив рясы, выхватили свои кинжалы и револьверы. Тогда публика, да и сами хозяева в ужасе бросились в разные стороны. А когда зала опустела, казачки надели вновь свои рясы, сгребли в карманы все лежавшее на столах золото и благополучно вернулись на пароход. На другой же день весь город уже знал о нападении монахов на рулетку. Но хозяева ее не хотели видно открыто дело начинать и особенно когда узнали, что вся история обошлась благополучно, и ни один из монахов не остался на месте…
Тут Шавкуц остановился на минуту, видимо сам восторгаясь рассказанной выходкой и давая и нам возможность вдоволь насладиться ею. Один же из его товарищей сказал ему что-то по-осетински.
– А, да, да, – ответил ему Джейранов и затем, обращаясь к нам, продолжал: – это тоже было хорошо. Ашинов никогда не пускал нас на берег большими партиями, а только по нескольку человек: боялся, что мы там перепьемся и весь город перережем. Вот так отпустил он в город четырех казачков, а денег дал им всего какую-то мелкую монету, вроде нашего двугривенного. Пошли они. Пить смерть хочется, а на двугривенный далеко не разъедешься. Но там, на их счастье, обычай такой оказался: прежде чем купить какого-нибудь спиртного напитка, можешь даром попробовать его.
Вот и пошли они поодиночке пробовать разные напитки, да так напробовались, что потом и дорогу на пароход потеряли… Ашинов ждал-ждал их, да и послал наконец разыскивать: нашли в какой-то канаве дружески обнявшимися, и тут же рядом и двугривенный лежал…
– Ну, а столкновений с властями не было? – спросил я.
– Как не быть, – бывали. Особенно досаждал нам один консул, не то французский, не то английский. Повадился на наш пароход ходить да следить за нами. Ну, надоело нам это, наконец, и мы однажды заманили его в укромное место да и отдули там наилучшим образом. Но, как потом оказалось, в ошибку попали: вместо любопытного консула избили какого-то флигель-адъютанта султана. Тот пожаловался нашему консулу, и пошла история. Как никак, а пришлось выдать двух наиболее виновных. Но и наш консул постарался это дело потушить и дал арестованным возможность бежать. И, конечно, на нашем корабле их уже не нашли…
После этого случая мы поспешили уйти из Порт-Саида и долго трепались в Чермном море. Бури там преследовали нас, и много иностранных кораблей следило; были среди них и военные. Ну, мы тогда на своем совете решили, что если военные суда пристанут к нашему пароходу, то будем резаться; а там, чья возьмет… Но отец Паисий был против этого и во время совета сказал: «нет, резаться не нужно. Бог – среди нас, и вот посмотрите, через час ни одного военного корабля поблизости не останется». И действительно через час поднялась страшная буря, и все суда разметало в разные стороны. Так мы и плыли уже одни до самой Африки.
V.
– Ну, а в Африке как вы устроились?
– В Африке мы устроились недалеко от берега, в местности, называвшейся Сагало. Разбили лагерь из палаток, церковь поставили и обвели все это место валом и рвом да забор еще высокий из колючек поставили. А то эти дикари, которые кругом нас жили, прыгают, как козы, и никакой ров от них не убережет. Занимались же мы там разными работами, хлеб сеяли, виноград растили. И теперь должны быть там наши лозы. Да и, кроме лоз, еще должны быть следы нашего пребывания: кое-кто умер, особенно из женщин да детей, иных дикари убили; мы всех похоронили и кресты поставили. А потом и дети наши там должны быть: не даром же мы там столько времени простояли! Своих-то женщин у нас мало было – всего десять; ну, а дикарок-то много кругом вертелось…
– Ну, а каковы вообще были ваши отношения с дикарями?
– Да ничего. Сначала они было очень недружелюбно и подозрительно к нам отнеслись, ну, а затем, когда увидали, что мы им вреда не делаем, – перестали коситься и часто в лагерь к нам ходили целыми толпами. Но грубый такой народ, никакого развития. Их звали Дамали и Сомали. Ходили они нагишом, без всяких покровов, питались глиной, смешанной с солью и сердцевиной какого-то дерева. Некоторые молодцы у нас тоже пробовали эту смесь и говорили, что ничего, – есть можно. Жили они в лесу, под кустами и тут же на виду у всех все нужды свои отправляли. Ну, а насчет браков у них совсем было свободно: сегодня один муж, завтра другой.
– А было у них какое-нибудь управление?
– А как же. Тоже свой султан был, а у него – два помощника. Но такой же был грубый и неразвитый человек, как и его подданные. Жил он, впрочем, уже не под кустом, а в балагане, которым дикари хвастались, как мы каким-нибудь дворцом. Но слушались они его мало – только те, кто поближе жил, а другие совсем ни в грош не ставили. Знаком же его султанского достоинства, была повязка вокруг чресл, концы которой закидывались через плечо. Его помощники тоже носили такие повязки.
– Когда он в первый раз пришел к нам, – продолжал Джейранов, улыбаясь: – мы дали ему кусочек сахару. Положил он его в рот и начал сосать. А как почувствовал сладость, так даже плясать стал на месте. И уж причмокивал он и ослюнявился весь… Просто, как ребенок. И потом что угодно готов был отдать за кусок сахару. И золото, и серебро нес… И все его подданные тоже сахар полюбили. А так как язык у них очень бедный, и как назвать его, они не знают, то принесут, бывало, маленький кусочек сахару, нарочно оставленный от вчерашнего дня, а в другой руке держат серебряную монету, которую мы же им дали раньше за что-нибудь. Это значит: «давай, мол, сахару, а себе бери серебро». Хлеба вот тоже постоянно выпрашивали: глина-то все же похуже казалась.
– Вообще, значит, часто они к вам в лагерь ходили?
– Да, постоянно торчали: и мужчины, и женщины, и все нагишом. Придут это целой толпой и сядут. И долго сидят, все смотрят, а то знаками объясняются. Потом, впрочем, мы уже немного стали и язык их понимать. Только бедный очень язык: даже имен для людей нету, а отличаются они друг от друга тавром, которое ставится одно и то же на всех членах одной и той же семьи. Женщины ихние очень любили ходить в палатку к хозяйке Ашинова, а потом и мужчины повадились. Ну, с женщинами-то она не стеснялась, а насчет мужчин просила меня давать им какую-нибудь повязку на бедра. Только не помогало это: пока стоит – все хорошо; а как подойдет поближе, как у них в обычае, да сядет на корточки, ну, повязка и всползет наверх. А хозяйка Ашинова конфузится, все вверх смотрит… А другие наши женщины скоро даже сами стали ходить голыми. Мы все над ними смеялись и показывали им туземок: «Видите, голыми ходят. Отчего бы и вам не ходить также»? Они сначала отговаривались, но потом в один день условились между собой и все сбросили свои рубахи (они только в одних рубахах ходили, потому что было очень жарко). Так потом и ходили все время к общему удовольствию… И тоже, какие истории бывали. Шли раз двое из наших молодцов по лесу и слышат вдруг стоны в стороне. Ну, сейчас туда и видят: лежит под кустами негритянка и родами мучится. И подле нее никого. Ну, стали помогать: один за младенца взялся, другой за женщину. И ничего, все кончилось благополучно.
– Но сошлись-то мы так близко уже под конец, а то все остерегались друг друга. Идем, например, куда-нибудь вместе и все держимся настороже и расстояние между собой оставляем. Правда, оружия-то у них не было такого, как у нас, ружей да револьверов; но зато своими копьями они владели превосходно, попадали ими на охоте в глаз животному на каком угодно расстоянии. Да и много их было, а нас одна горсть. Поэтому мы очень оберегали сначала свой лагерь и крепость. И султан тоже не верил своим подданным и предупреждал нас: «Смотрите, берегитесь, а то обворуют вас!» Но его предсказание, к счастью, не сбылось: только один раз как-то топор пропал. Султан приказал разыскать; и, вправду, разыскали и принесли. Ну, а наши молодцы охулки на руки не положили: не один раз по ночам забирались к соседям и производили у них большой переполох.
VI.
– Ну, а что же вы вывезли из вашей экспедиции?
– Да ничего не привезли, потому что французы, которые бомбардировали наш лагерь со своих пароходов, все у нас отняли. И зачем мы туда ездили, кто его знает? Ашинов никуда нас не пускал, а сам ездил в Абиссинию и потом рассказывал, что там и города есть, и дома хорошие, и церкви. А мы так ничего и не видали, хотя целый год почти там прожили. Но все-таки опять бы поехали, если бы можно было, хоть сейчас. Авт (так)? – спросил он, обращаясь к молчаливым своим товарищам.
Те вместе кивнули головами и решительным тоном сказали: «авт». И, глядя на их физиономии и глаза, нельзя было ни на минуту усомниться в том, что они говорят правду.
– Только вот, что я вывез на Африки, – продолжал Шавкуц после короткой паузы: – это большую раковину. Как приложишь ее к уху – гудит, точно кто-нибудь сидит там внутри. И наши осетины решили, что, должно быть, она какая-нибудь особенная и от болезней помогает. Поэтому, как заболеет кто, сейчас ко мне бегут раковину просить. И чудное дело: помогает иногда. Я показал бы вам ее, да сейчас нет ее дома: в другое селение увезли к больному.
В это время в беседку, где происходил наш разговор, вошел наш любезный хозяин X. Джейранов быстро встал при его появлении и потом уже не сел, несмотря на все уговоры.
– Ну, что, все рассказали вам наши ашиновцы? – спросил меня улыбаясь полковник.
– Все разве расскажешь так скоро? – с такой же улыбкой сказал Джейранов: – это ведь надо 13 дней, 13 ночей рассказывать.
– А вы знаете, – продолжал X., – что Джейранов генералом был у Ашинова и главнокомандующим его войска? Это Ашинов пожаловал его таким званием и чином и вместе с, тем предоставил ему право производит и других в обер-офицерские чины. И он там несколько человек произвел в офицеры: кого в подпоручики, кого в поручики, а одного осетина так пряло в капитаны. И эти тоже ведь офицеры, – указал он на стоявших за Джейрановым осетин: – один – подпоручик, другой – поручик. И приехали сюда в соответственных погонах. А когда местное начальство спросило их, зачем они носят офицерские погоны, они отвечали, что их генерал Джейранов произвел. И Шавкуц подтвердил, что действительно произвел. «Да какое же он право имел производить вас?» – спрашивали их. – «А ему государь дал это право». И так ничем их убедить не могли, что они самозванцы, а не офицеры! Никаких увещаний не хотели слушаться, и только когда пригрозили в кутузку засадить, – послушались и сняли свои погоны. Но все-таки просили начальство, что если уже нельзя оставить им те чины, которые дали Ашинов и Джейранов на африканском берегу, то пускай, по крайней мере, дадут хоть прапорщиков милиции. Но и в этом им отказали. «Даже и урядниками не можем вас сделать». И долго горевали наши молодцы о своих погонах и теперь, кажется, не оставили еще надежды снова попасть в Африку и опять превратиться в офицеров. Правда? – обратился он к Шавкуцу и его достойным сподвижникам.
Те только улыбнулись в ответ.
На том и прекратилась наша беседа с ашиновцами, потому что мой товарищ заторопился, в виду служебных дел, уезжать из Ардона, и мы, простившись через полчаса с хозяином и со всеми новыми знакомцами, двинулись на своей тележке в дальнейшее странствование.
II.
БЫТОВЫЕ ЧЕРТОЧКИ
I.
«Лень прежде нас родилась»
– Осетины народ умный и способный, – говорил мне тот же приятель мой, поручик В., начальник одного из участков Владикавказского округа Терской области: – это признано всеми этнографами и подтверждается многочисленными фактами. Немало их проходит средние и высшие учебные заведения, а затем достигает хороших мест и чинов. Но одна черта мешает общему их умственному и экономическому благосостоянию: это – лень, лень, можно сказать, классическая, стихийная. Мужчины-осетины только и делают, что строгают палочки, сидя перед своими хатами и переливая с соседями из пустого в порожнее. Ну, а женщины… да и те, впрочем, нисколько не лучше. Да вот мы лучше всего посмотрим усадьбу моего хозяина.

Pages: 1 2 3 4
You can follow any responses to this entry through the RSS 2.0 feed. Both comments and pings are currently closed.

Comments are closed.