Понедельник, Июнь 12th, 2017 | Автор:

Так, в книге М.Л. Тусикова «Ингушетия», изданной во Владикавказе в 1926 г., говорится, что «…у ингушей, как и у чеченцев, не было до революции понятия об отдельных правах, дающих преимущества одним и ставящих других в зависимое положение, т.е. между ними не было деления на сословия в строгом смысле слова, и общественный строй их отличался демократической простотой и патриархальностью, равенством в правах всех граждан.
Все ингуши, как и чеченцы, пользовались одинаковыми правами и составляли один общий класс, без всякого подразделения на сословия.
Насколько сильна была у ингушей и чеченцев любовь к свободе и равенству, видно из того, что, несмотря на влияние соседних осетин и кабардинцев, имеющих сословные деления, несмотря на соседство с феодальной Грузией и влияние царской России, они оставались такими же «бордз-сениа» (вольный, как волк), не признающими сословных привилегий и земельной собственности, какими они были еще в период пастушеской жизни» .
И хотя явно идеализированная картина не соответствовала реальной жизни и быту ингушей сравнительно недавнего прошлого, отражение этой концепции «родовиков» о прошлом «золотом веке» можно встретить в работах, посвященных истории чеченцев и ингушей. Некоторых авторов соблазняла перспектива показать механический переход от родового строя к социализму, минуя капиталистическую формацию.
Можно привести примеры и других бездоказательных утверждений, признающих, что и ингушский народ уже прошел в своем развитии стадию или все этапы феодального строя . Особенно характерна была эта тенденция для 30-х годов нашего столетия.
Так, Г.К. Мартиросиан в своей работе «История Ингушии» прямо говорит, что «имеющиеся уже данные свидетельствуют о том, что Ингушия прошла и через феодальные отношения…» , хотя никаких серьезных доказательств в пользу именно этого тезиса автор не приводит.
В последние годы в поддержку признания в прошлом развитого феодализма в ингушском обществе выступил известный историк Северного Кавказа проф. Б.В. Скитский. В специальной статье «К вопросу о феодальных отношениях в истории ингушского народа», оперируя фактами главным образом уже XVIII и даже XIX вв. и произвольно применяя такие термины, как «вассалы», «сеньоры», «сюзерены», «коммендация» (заимствованные из классической структуры европейского феодализма), Б.В. Скитский сильно преувеличил степень общественного развития ингушей до XVIII в. Одно из действительно ведущих ингушских племен из ущелья Галгачие он прямо назвал феодальным. Галгаи, писал он, «простерли свое социально-экономическое влияние на основную ингушскую территорию и дали свое феодальное имя всему ингушскому народу (галгаи)» . Как видим, даже сам этноним «галгай» назван феодальным, что, конечно, очень далеко от истины.
Наконец, уже в наши дни в местных научных кругах стало возрождаться мнение о наличии классового, именно феодального, общества у чеченцев и ингушей чуть ли не с XV в. (!). Отсюда – голословное отрицание у вайнахов родового строя и признание у них очень раннего существования монотеистической – мусульманской – религии , действительно присущей, как правило, классовым обществам, а также вывод о том, что «вайнахи, как и другие народы Северного Кавказа, прошли стадию феодализма, хотя несколько в своеобразной форме» .
Печальнее всего, что эти заключения молодых авторов не базируются на каких-либо серьезных доказательствах, в свою очередь выявленных в процессе глубоких исследований основных вопросов, связанных с феодализмом, скажем, земельной ренты у вайнахов. Главный же недостаток таких работ заключается в том, что в них состояние вайнахского общества рассматривается обобщенно, как бы вне времени и пространства. Сделанными же позитивными выводами напрочь стирается сама неравномерность исторического развития, что так характерно для истории всего Северного Кавказа, где по ряду причин исторический процесс протекал более замедленными темпами, чем, скажем, в Закавказье . Это, кстати, всегда признавалось авторами коллективных обобщающих трудов по истории и культуре Чечено-Ингушетии и Кавказа .
Отсутствие у исследователей единого мнения по основному вопросу об общественном строе у ингушей до XVIII в. главным образом порождается не тенденциозностью отбора фактов старыми военными историками, как казалось Б.В. Скитскому (от подобного влияния советские историки были свободны), а ограниченностью и слабой степенью изученности всех материалов, которые могут служить источниками, освещающими столь сложную тему.
В этом отношении большего внимания и доверия заслуживают мнения, высказанные рядом советских авторов (проф. Н.Ф. Яковлевым, А.С. Вартапетовым, проф. Л.П. Семеновым и др.) еще в довоенные годы. Так, Н.Ф. Яковлев в своей брошюре «Ингуши» говорил лишь о «зачатках феодализма в Ингушетии» . Знаток средневековых ингушских древностей проф. Л.П. Семенов утверждал, что «феодализм не получил в Ингушетии такого развития, как в Северной Осетии или Кабарде, но зачатки его имелись» .
В 1932 г. вышла из печати обстоятельная статья этнографа А.С. Вартапетова, посвященная родовому строю чеченцев и ингушей. Несмотря на некоторые неточные и даже ошибочные утверждения, А.С. Вартапетов сделал, на мой взгляд, довольно верный анализ общественных отношений ингушей в далеком прошлом, во всяком случае до XVII–XVIII вв. «Социально-экономический строй, – писал он, – как ингушей, так и чеченцев не является примером чистоты патриархально-родовых отношений; налицо были все моменты начавшегося распада» .
А.С. Вартапетовым совершенно правильно усмотрена и понята основная сила, основной фермент, разлагающий род даже в относительно замкнутых условиях горного Кавказа. Это – не только слабые еще меновые связи, не только влияние соседних с уже сложившейся классовой структурой феодальных обществ (Грузия, Осетия, Кабарда, дагестанские общества, наконец, Россия), а тот внутренний, разъедающий род процесс, который в условиях перенаселенности, вопиющего малоземелья и перестройки всей примитивной экономики горцев медленно развивался при переходе от скотоводства к земледелию в связи с переселением в XVI–XVII вв. на плоскость .
В своей очерковой статье «К истории Ингушии», опубликованной еще в 1939 г. , я также пришел к выводу, что в ингушском обществе до XVIII в. давно складывались зачатки довольно заметного уже социального расслоения, т.е. наблюдался естественный процесс феодализации. Но, конечно, ни установившегося феодализма, ни тем более бытования развитого родового строя у ингушей и тогда признать я не мог.
Позднее А.В. Фадеев, характеризуя вайнахские общества дореформенного периода, писал не только о натуральном хозяйстве, но и о патриархально-феодальных формах их общественного быта . Другой историк, Н.И. Гриценко, говорит: «В нагорной полосе шел процесс феодализации, хотя феодальные отношения только зарождались и находились в первоначальной стадии своего развития» . Наконец, Р.Л. Харадзе в позднесредневековой Ингушетии признает «частную собственность феодального порядка» .
Насколько отличны эти взгляды от всех утверждений как старых исследователей периода Кавказских войн, так и некоторых даже современных авторов, увлекающихся идеализацией «золотого века» и заявляющих, что ингушам якобы абсолютно «чужды были в прошлом какие-либо социальные различия»!
Но обратимся к источникам.
Древние ингушские народные предания об образовании горных аулов и обществ, а позднее и исторические справки об ингушах знакомят нас с местоположением отдельных родоплеменных групп кистов, джерахов, галгаев, цоринцев и др. Попытки выяснить происхождение названий отдельных родоплеменных групп от часто называемых преданиями родоначальников с такими именами, как Кист, Джерахмат, или от такого имени аула, как Цори, и т. д., что делали старые исследователи, едва ли приведут нас к правильному решению вопроса. Наоборот, вероятнее всего сами названия аулов происходили от имени населяющего их рода, что подтверждается такими, например, фактами: горный аул, названный Таргим, был основан поколением рода Таргимхоевых, аул Хамхи – представителями рода Хамхоевых, аул Бархин – Бархинхоевыми и т.д. Об этом же говорит и кавказский сравнительный материал, приведенный Р.Л. Харадзе и А.И. Робакидзе в статье «К вопросу о нахской этнонимике» .
Одно положение является несомненным, что в ранний период своей истории все эти родоплеменные образования в основном представляли собой единый культурный круг. Родоплеменные группы джераховцев, галгаевцев, цоринцев и другие, конечно каждая в отдельности, имели свою историю, отличную от других, что подтверждается как народными преданиями, так и позднеисторическими свидетельствами. Все они были связаны общностью языка, территории, материальной культуры, хозяйственного уклада и общественных отношений раннего периода своей истории. Повторяю, это был единый культурный круг. Именно к этому выводу приводит анализ археологического материала из подземных и полуподземных коллективных склепов XII–XIV вв. у селений Шуан, Бишт и других пунктов горной Ингушетии.
Могильный инвентарь из этих склепов, имеющийся в распоряжении исследователей, очень однороден. Он не дает еще оснований судить о выделении, скажем, малой семьи, о резком имущественном неравенстве, наблюдаемом среди населения Ингушетии того времени. Как уже было отмечено, однотипность этих склепов, их содержимое (по нескольку десятков костяков), их топография заставляют рассматривать эти склепы как родовые усыпальницы, в которых погребались представители одной тейпы, населяющей ближайший аул.
Земля и хозяйство тогда были общими. По словам Б. Далгата, ингушские старики утверждают, что «они не знают в настоящее время примера, чтобы целый род имел в нераздельном общем владении пахотные и покосные участки, но что прежде это бывало» .
Некоторые источники рисуют нам структуру общества и взаимоотношения членов родовой организации того периода. В прежнее время, когда члены одного рода жили вместе в жилых родовых башнях, каждый род имел своего старейшину, который играл большую роль в жизни тейпы. По свидетельству Чаха Ахриева, кровь старейшего члена общества ценилась вдвое дороже крови «обыкновенного галгаевца» .
По У. Лаудаеву, «в первобытные времена пастушеской жизни старший в роде был уважаем своею фамилией. Он решал домашние несогласия и споры, он был и отцом фамилии, и наставником, и начальником. В случае спора двух фамилий старшие в роде советовались, как бы уладить дело; уславливались, и никто не противоречил» .
У другого автора о роли старейшего в роде читаем: «Тогдашние выходцы были люди мирные, занимавшиеся преимущественно пастьбой скота, у которых адат (обычай) заменял законы, а старший в роде был начальником, судьей и первосвященником» . Он пользовался особым уважением со стороны однофамильцев и чужеродцев, ему всегда оказывали почет: и на пирах, и на похоронах, и на суде – всюду ему принадлежало почетное место, все уступали ему дорогу, сидевшие вставали при его появлении. Таковы данные о ранней истории ингушской тейпы, какой ее можно себе представить по данным местного фольклора и преданий.
Археологический материал из надземных склепов более позднего времени (XV–XVII вв.), наряду с показателями того же этнокультурного единства всех этих районов, заселенных родственными племенами, предоставляет и новые факты. В этих «кашах» – «домах мертвых», содержащих до 3–4 и более десятков высохших мумий, почти не имеющих погребального инвентаря, встречается богатое захоронение. На таком покойнике можно видеть и крупные височные кольца из серебра, и множество различных бус, и оригинальные женские головные уборы в виде конька с серебряной бляхой посредине, образцы привозного сукна, шелковые ткани и иные вещи. Здесь мы уже имеем дело с погребениями богатых и бедных. Особенно ярко картина имущественного неравенства была выявлена при наблюдениях над содержимым надземных склепов горных селений Фалхан, Эрзи, Эгикал, Хамхи, Нюй, Пялинг и др. Наибольшее количество женских головных рогообразных уборов, называемых «кур-харс», было собрано экспедициями бывшего Ингушского научно-исследовательского института краеведения в Мецхальском районе, в окрестностях с. Фалхан. Напомним, что, по свидетельству русских послов, направлявшихся в Грузию через горную Ингушетию, местные «жонки носят на головах… что роги вверх в поларшина» .
Любопытно указание Клапрота, что подобные головные уборы составляют отличительную черту кистинских уборов женщин и отличают их от уборов женщин татар, кумыков и черкесов.
По ингушским преданиям, эти женские парадные головные уборы (кур-харс) некогда носились богатыми женщинами. Это подтвердил в 1930 г. и уже упоминавшийся старик Алихан Мурзабеков из с. Фалхан. Сукно, шелк и серебряные бляхи, идущие на изготовление кур-харсов. вряд ли были по средствам всем членам ингушского общества того времени.
Погребальные надземные склепы, как известно из ингушских сказаний, строились всей тейпой и принадлежали всей тейпе, равно как и боевые башни. Если в каком-либо населенном пункте проживали представители нескольких маломощных тейп или вяров, то им соответствовало и определенное число боевых башен и кашей. Например, в с. Эрзи насчитывалось 16 боевых башен и прожинало 14 тейп, в Таргиме – 4 башни и 4 тейпы. Разумеется, мощные тейпы имели и большее число башен и склепов. Для безродных сообща в каком-либо горном ауле строили склеп, где их и хоронили. Сознание связи со своей тейпой сохранилось у каждою ингуша до наших дней и позволяет почти полностью восстановить генеалогию многих ингушских фамилий.
Известно, например, что самая большая тейпа – Таргимхоевых – вышла из аула Таргим. Она распалась и образовала несколько вяров: Мальсаговых, Бековых, Плиевых, Чопановых, Оскановых, Озневых, Медоевых, Кулбужевых, Гойговых, Угурчиевых, Арчаковых и др. Тейпа Костоевых состоит из следующих вяров: Гастемировых, Газгиреевых, Марзагановых, Машиговых, Успаевых и Дударовых. Тейпа Торшхоевых распалась на вяры Торшхоевых, Досхоевых, Полневых, Гудаитовых. Есть и меньшие тейпы, например Бархиноевых из с. Бархин, состоящая всего из четырех вяров: Котневых, Точневых, Канчиговых и Годоборихоевых.
О давности выделения и роста этих вяров можно судить хотя бы по тому, что фамилия Мальсаговых (вяр таргимхоевской тейпы) была сильна и многочисленна еще в середине ХVIII в.; известно, что сын главы этого вяра Мальсага – Дзавг (Дзауг) основал на плоскости ингушский аул Заур , населенный ингушами и осетинами, с преобладанием (по Штедеру) последних . На этом месте в 1784 г. возник г. Владикавказ (ныне – г. Орджоникидзе), называемый у осетин и вайнахов по его имени – Дзауг-Кау (Дзауджикау).
Социально-экономическую физиономию этих не совсем отпочковавшихся от своей тейпы вяров мы и прослеживаем по могильному инвентарю надземных склепов. Более состоятельный вяр хоронил своих однофамильцев с более богатым инвентарем в одном родовом склепе даже вместе с менее состоятельными вярами.
В условиях распадающегося родового строя отдельная фамилия в силу многочленства и других причин могла становиться экономически более мощной, нежели другая, малочисленная. Вот это имущественное неравенство отдельных фамилий (в зачатке семейных общин), еще окончательно не порвавших с родом, и наблюдается по инвентарю, встречаемому в надземных склепах XV–XVIII вв.
Наиболее вероятно, что именно к этому периоду и относятся те свидетельства о сношениях и обмене у ингушей с соседствующими народами, которые сохранились в народной памяти. Уже упоминавшиеся крупные женские серебряные украшения, которые встречались только в склепах этого периода, красное сукно и шелковые ткани (служившие основными материалами для изготовления парадных головных уборов – кур-харс), привозимые из Закавказья, служат прямыми доказательствами сношений ингушских племен со своими соседями.
Ранее уже приводилось свидетельство грузинского царевича Вахушти о былых связях ингушского народа с кабардинцами. Позднее акад. П.Г. Бутков, основываясь на показаниях Гюльденштедта, указал на взаимоотношения ингушей с аксайскими кумыками, т.е. с народами Северного Дагестана . Следы этих поздних связей, изобилующие арабизмами в языке, остались от времени мусульманизации края .
Чаха Ахриев (ингуш по происхождению), в 1875 г. опубликовавший лучшие образцы ингушского эпоса, свидетельствует, что «грузинский царь Ираклий принимал одного из потомков Таги (кистинского старшину. – Е. К.) с большим уважением и почестями, подобающими владетельным лицам… Сыновья Джерахмата [родоначальника джераховцев. – Е. К.] Лорсин и Бек пользовались между джераховскими жителями точно так же большим уважением. Подобно кистинским предводителям, они неоднократно были принимаемы грузинскими царями к своему двору и получали от них при своем возвращении богатые подарки. Вероятно, грузинские цари ласкали горских предводителей с целью приобретения их расположения и предупреждения со стороны джераховцев хищнических нападений на пограничные грузинские земли. А эти нападения в первые времена существования ингушских обществ были весьма часты; они производились большей частью предводителями небольших отрядов дружины, причем они весьма нередко забирались в самую глубь грузинского царства. Главной целью нападения было желание приобрести красного шелку и ситцу для праздничных бешметов своей фамилии…» .
Судя по последним данным историко-этнографических экспедиций, у ингушей в прошлом существовали особые военные дружины, называемые – «гаьр». Они состояли из хорошо вооруженных удальцов и организовывались периодически для набегов на соседние районы Осетии, Кабарды и Грузии. «Объектами добычи были скот, оружие, драгоценности и люди» , которых превращали в рабов или продавали. Преданиями о таких набегах дружин, во главе которых стояли вожди («бяччи»), полны вайнахские исторические песни .
В грузинских хрониках сохранились свидетельства о былых набегах в Грузию северокавказских горцев . В ингушской легенде о богатыре Турпале, приводимой проф. Н.Ф. Яковлевым , рассказывается о якобы состоявшейся женитьбе этого «гордого человека» на дочери грузинского князя. Даже в 1785 г. грузинский царь Ираклий II «призывал к себе осетинцев и ингушей, но напрасно» .
Эти связи ингушей со своими соседями становились уже органической частью исторического процесса, некогда протекавшего у ингушей. Внутренние движущие силы в этих условиях ускоряли давно уже начавшийся распад древних родовых основ общественной жизни.
Упоминаниями о богатых и бедных фамилиях и родах пестрят народные предания, прямо относящиеся уже к эпохе позднего Средневековья. Появление богатых и бедных и накопление богатств отдельными тейпами и вярами происходили в обстановке участившихся военных столкновений между родоплеменными образованиями ингушей. В условиях исключительной перенаселенности горных районов и острого малоземелья поводов для столкновений нс надо было искать. Эти столкновения происходили на почве уже чисто экономических интересов (захват скота, имущества, пленников) и, конечно, обычно оканчивались победой более сильного рода, фамилии. Первоначально исход таких столкновений мог решаться просто численным преобладанием состава одного рода над другим, но позднее решался уже не многочленством враждующих родов или фамилий, а социально-экономической значимостью рода, ибо теперь уже были нередки случаи не только насильственного, но и «добровольного» подчинения «слабых» и «худших» фамилий «сильными» и «лучшими». Для обозначения сильной фамилии существовал термин «эзди нах» («благородные люди») .
«Обычным было явление, – говорит знаток чечено-ингушского эпоса Б.К. Далгат, – что сильная фамилия обижала слабую. Слабой фамилии в таком случае оставалось одно спасение – или образовать союз сообща с другими слабыми фамилиями, или примкнуть самой к сильной фамилии в качестве младшего сочлена. Некоторые представители слабой фамилии вынуждены были считать себя ниже представителей сильной фамилии и носили даже особое наименование – «няха карта йихе баха нах», т.е. «живущие около плетня сильных». По существовавшему обычаю старики из сильных фамилий, ставшие неспособными к супружескому сожительству, брали вторую или третью жену (но не первую) из девушек слабой фамилии, «чтобы они их укладывали спать, как говорят ингуши» .
Слабые фамилии, примыкая к сильным, увеличивали мощь последних; пользуясь их покровительством, они одновременно попадали в зависимость от сильных. Пример такого сосуществования слабой фамилии под защитой и покровительством сильной представлял, например, богатый двор Гайти Мальсагова . В целях укрепления своего владения и для постройки башни род Сальгиевых впустил на свою территорию род Гу (Гухоевы). И хотя последний впущен был якобы на каких-то договорных началах, род Сальгиевых считал Гу от себя зависимым и даже своим рабом («лей») . В с. Кайшет фамилия Шоухаловых, приютив пришлых Гамботовых, поставила их в зависимое положение, возложив на них все кузнечные работы .
Предание об основании Джерахского общества повествует, что «спустя некоторое время после его [Джерахмата.– Е. К.] переселения в Джераховское ущелье, начали приходить посторонние жители и населять места – с дозволения Джерахмата. Последний защищал со своей дружиной новых переселенцев и за то пользовался весьма значительными правами над остальным народонаселением; так, например, он имел право держать холопов и брать подати с жителей Джераховского ущелья» .
В том же предании приводятся и более поздние факты взаимосвязей между ингушами и грузинским царствующим домом, причем упоминание царя Ираклия позволяет определить примерно время, в которое происходили события. Это, по-видимому, XVII в., если имеется в виду Ираклий I (Ираклий I царствовало с 1688 по 1703 г., Ираклий II – с 1744 по 1798 г.) .
Понятно, что в подобной обстановке участившихся междуродовых столкновений и разного рода противоречий особенно сказывалась необходимость в защитных мерах. Тогда и возникло строительство боевых многоэтажных башен – «воу». Их обычно строили всем родом или большими фамилиями в стратегически удобных пунктах.
Конечно, и в более ранний период были междуродовые столкновения. Но раньше не было такой необходимости в особо укрепленных сооружениях, способных противостоять новой технике войны с применением огнестрельного оружия. Начиная с XV–XVI вв. и позднее, когда и кавказские горцы познакомились с кремневыми ружьями – пищалями, почти каждый род и отдельные большие фамилии стали воздвигать свои боевые башни. Более крупные и сильные фамилии строят даже сложные сооружения типа замков. Таковы замок Точиевых в с. Мецхал, Евлоевых в с. Пялинг, замок в Эгикале и в других пунктах горной Ингушетии.
Этот естественный процесс отслаивания, обособления численно более мощных родовых общин, владевших большим количеством скота и земли, конечно, был очень длительным и начался еще раньше. Любопытно, что путешествующий у вайнахов в конце XVIII в. К.Ф. Ган описал богатую семью некоего Цотеша, владеющего стадом в 500 баранов, 20 коровами, 8 быками и прочим имуществом и ценностями . Можно думать, что подобные примеры были и раньше в ингушской среде. Иногда этому способствовала и сама географическая обстановка, в которой обитала та или иная родовая община.
Так, например, по-видимому, очень рано выделилась родоплеменная группа из Галгачие (племена галгаев), издавна занимавшая важнейшие стратегические пункты в горной Ингушетии по всему Ассинскому ущелью, ведущему из равнинных районов через горный перевал в Грузию. Эта группа не только владела и контролировала древний путь через ущелье р. Ассы – она располагала и отличнейшими пастбищами в горах. Не случайно Ассинское ущелье, как показали наши археологические исследования последних десятилетий, оказалось одним из древнейших культурных очагов не только Ингушетии, но и всего Северного Кавказа .
По ингушскому преданию, родоначальниками обитателей Ассинского ущелья – галгаевцев – были три брата: Таргим, Эги и Хамхи. «Всякий, кто проезжал или прогонял свой скот через их владения, – пересказывает предание проф. Н.Ф. Яковлев, – должен был платить им дань, которая исчислялась скотом или пулями и зарядами пороха. Так, за проход с одного человека и с каждой головы скота брали по одной пуле и одному заряду пороха. Мало-помалу в руках братьев и их потомков скопилось богатство, поселения их разрослись и по их именам получили название селения: Эгикал, Хамхи, Таргим. В союзе с другими соседними родами Бархинхоевых, Евлоевых и родом Ферти-Шауль потомки трех братьев или рода «трех селений» вооруженной рукой распространили свою власть на роды соседних племен: фяппинцев, аккинцев и др… Выходцы из чужих родов, беженцы, пленники, найденыши становились рабами или получали от господствующих родов земли для поселений» . По другому преданию известно, что соседние с галгаевцами племена нанимали последних или платили им дань за защиту от враждебных соседей . Особое социально-экономическое положение галгаевской группы среди других ингушских обществ было подтверждено и последними полевыми исследованиями грузинских этнографов .
Подобные отношения зависимости одной родовой группы от другой в дальнейшем были даже узаконены адатом, вообще трансформировавшимся настолько, что позднее адат, как правило, выражал только волю сильного. Так, например, по адату кровной мести за убийство галгаевца платилось большее количество голов скота, чем за убийство, скажем, фяппинца. Социальная значимость представителя той или иной группы определялась уже его принадлежностью к «сильной» или «слабой» фамилии. В поздних исторических документах об ингушах встречаются многочисленные эпитеты, приложенные к некоторым фамилиям, – «лучшие», «сильные», «богатые», «почтеннейшие» и пр. Причем нельзя думать, что эти эпитеты – выдумка царских чиновников. Отдельные ингушские фамилии действительно сами претендовали на эти эпитеты. Отношения в некоторых из них и иллюстрируют социально-имущественное неравенство среди ингушей этого периода.
Но, разумеется, процесс разложения ингушской родовой организации протекал неравномерно. По преданию, «в отдаленнейший период времени между галгаевцами почти не было случаев потомственной передачи власти от одного лица к другому… [они] выбирали из своей среды отличнейших по своему уму, богатству, а не исключительно по происхождению людей и передавали им право судить и производить расправу».
Но уже С. Броневский на основании ряда официальных документов в 1823 г. имел основание о тех же ингушах-галгаях писать, что живут они «под управлением выборных старшин, которые, будучи избираемы из богатейших родов и по причине частого повторения выборов из тех же семейств, обыкновенно присваивают себе права старшинские от отца к сыну наследственно. Они же исправляют и жреческие звания», в то время как «колено кистов живет в крайней бедности и управляется выборными старшинами» .
Это наблюдение С. Броневского особенно интересно тем, что им подчеркивается неравномерность развития ингушских племен; крайне любопытно, что оно почти буквально повторяет классическую формулировку положения Ф. Энгельса о появлении наследственной власти в руках родовой верхушки, положения, основанного на громадном сравнительном материале. Подводя итоги разбору внутриродовых взаимоотношений у ирокезов, древних греков, кельтов и германцев, Ф. Энгельс писал: «…установленное обычаем избрание их [вождей. – Е. К.] преемников из одних и тех же семейств мало-помалу, в особенности со времени утверждения отцовского права, переходит в наследственную власть, которую сначала терпят, затем требуют и, наконец, узурпируют…
Так, органы родового строя постепенно отрываются от своих корней в народе, в роде, во фратрии, в племени, а весь родовой строй превращается в свою противоположность…» . Так было и в ингушском средневековом обществе.
Постепенно вес представителей родовой верхушки все возрастал. За кровь убитого старшины любого родоплеменного образования ингушей взыскивалась более высокая плата, чем за обыкновенного, рядового члена. В мирном договоре 1810 г. с русскими генералами почти весь ингушский народ был представлен «почетными старшинами» и «лучшими и почетнейшими людьми».
По другому, уже приводившемуся преданию, «родоначальники» джераховцев – Джерахмат «имел право держать холопов и брать подати с жителей Джераховского ущелья». Знатная ингушская фамилия Мамиловых брала штраф (12 коров) за каждого зверя, убитого на их охотничьих угодьях без предварительного их разрешения .
Приведенные примеры наглядно показывают, что процесс обособления родовой верхушки, характеризующий собою окончательный распад родового строя, происходил еще задолго до вхождения Ингушетии в состав Российской империи. Но особенно показательным этот процесс был у галгаевцев, которые, владея выходом из Ассинского ущелья на плоскость, умело использовали свое положение в среде других горных ингушских обществ.
Это положение хозяина ущелья и более благоприятные условия для развития своего хозяйства значительно увеличивали экономическую мощь этой группы. Г.К. Мартиросиан в 1928 г. опубликовал интереснейший документ, характеризующий крупную земельную собственность, которой некогда обладали некоторые фамилии этого общества. В прошении на имя наместника на Кавказе жители с. Хули и других пишут: «С древних времен до покорения Кавказа предки наши и родные отцы, происходя из высшего сословия ингушского племени – древних фамилий Эгиевых, Хамхоевых и Таргимхоевых… владели нашими родовыми землями, лесами, пастбищами, сенокосными и прочими угодьями, площадью земли в горах… в количестве 12 222 десятины» .

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
You can follow any responses to this entry through the RSS 2.0 feed. Both comments and pings are currently closed.

Comments are closed.