Понедельник, Июнь 12th, 2017 | Автор:

Галгаевцы начинают играть крупную роль в кругу других родоплеменных групп, попадавших к ним в зависимость, как фяппинцы и др. Обладая большей социально-экономической значимостью, свое название «галгай» они постепенно перенесли на большинство ингушских родоплеменных групп. Став уже собирательным, термин «галгай» – грузинское «глигви» – сохранился до сравнительно позднего времени. Так, один грузинский автор, характеризуя опыт написания «Истории Хартли» с XV по XVIII в., в числе соседних с грузинами народов вместо всех вайнахов называет только «глигвов» . С. Броневский писал, что кисты, например, «сами себя называют попеременно кисты, галга, ингуши и одно название вместо другого употребляют» . «Племенное образование, – говорит Н.Я. Марр, – есть построение одной из входивших в его состав производственно-социальных группировок, с которой и переносится на все племя ее название» .
В дальнейшем этот процесс образования отдельных племен заканчивается единым этнообразующим процессом. С XVII в., с момента основания галгаевцами на плоскости большого аула Ангушт и с дальнейшим включением всего населения в сферу уже русского влияния, это название аула, переделанное русскими в «Ингуш», «Ингуши», постепенно было перенесено на все группы этого народа. В XIX в. все ингушские племена в русских документах выступают как единое целое.
Процесс разложения родового строя у ингушей особенно интересен и тем, что одним из его составных элементов являлось рабство в роде, т. е. патриархальное рабство. Следует отметить, что кавказоведами выяснению этого вопроса вообще было уделено мало внимания. Даже исследователи наших дней, занимающиеся изучением истории чеченцев и ингушей, почти не затрагивали этого вопроса в своих работах. Правда, в значительной степени это объясняется отсутствием определенных или в лучшем случае наличием фрагментарных данных о рабстве у чеченцев и ингушей.
Приятным исключением является одна из последних работ Р.Л. Харадзе и А.И. Робакидзе, посвященная выяснению сословных отношений в ингушском обществе. В ней сделана ценная попытка уточнить термин «лей» (раб) и определить его социальную сущность у ингушей на фоне широкого сравнительного материала . Признавая патриархальное рабство, авторы справедливо подчеркивают тенденцию к закрепощению пленника-раба. Интерес в этом плане представляет и недавно опубликованная статья Ф.В. Тотоева о рабстве в Чечне в XVIII в. и позднее .
Имеющиеся, хотя и скромные, данные все же позволяют говорить о том, что в Ингушетии рабство некогда существовало. Попытаемся установить, каким было это рабство, какова была его роль в разложении рода и кто были рабы. В ингушском языке имеется слово «раб» – «лай», «лей». Имея широкое распространение на Северном Кавказе в значении «человек», «мужчина» («крестьянин»), «пленник», «раб», этот термин у ингушей означал «раба» и «зависимого человека» . В уже приводившихся некоторых ингушских преданиях о Джерахмате и других упоминались «холопы» и «леи». Опрошенные нами ингушские и чеченские старики – Алихан Мурзабеков из Фалхана и другие – подтвердили эти свидетельства. О существовании холопов и пленников-рабов у ингушей говорил и Б.К. Далгат .
С. Броневский так объясняет причины появления рабов у горцев Северного Кавказа: «При случае распрей одного колена с другим позволено обычаем взаимные набеги на неприятельские земли делать небольшими толпами или поодиночке, захватывая людей и скотину в баранту, т. е. в отмщение за претерпленную обиду.
Сия домашняя война доставляет множество пленников, из коих знатные и достаточные выкупаются родственниками; прочие отправляются для продажи или остаются рабами и употребляются во всякую домашнюю работу, наиболее же определяются в пастухи» . В дальнейшем мы убедимся, что эта характеристика рабства применима и к ингушам.
Таким образом, основным источником рабства у кавказских горцев являлась война. Пленники, захваченные в набегах, продавались на сторону за пределы Чечено-Ингушетии или обращались в рабов. А.П. Берже, например, отрицая у вайнахов деление общества на классы, писал: «…В массе коренного народонаселения время от времени образовывался немногочисленный класс личных рабов; его составляли военнопленные, постоянно захватываемые чеченцами во время наездов. Хотя состояние всех их в сущности ничем не разнилось, однако же их стали подразделять на два разряда: «лай» и «ясир». Последние отличались от первых тем, что судьба их была не совсем определенна: «ясир» мог быть выкуплен родственниками и воротиться на родину, тогда как «лай», забывший свое происхождение и религию, делался неотъемлемою собственностью своего господина» . Это подтверждается последними данными, записанными грузинскими этнографами в с. Лежг: «Если пленник – «есар» («ясир») – не мог быть выкупленным его близкими, он оставался у того, кто брал его в плен, и превращался в раба – «лея» .
Почти все авторы приводят подобные же объяснения происхождения рабства у чеченцев и ингушей. «Рабы были здесь, – писал А.П. Ипполитов, – весьма немногочисленные» . Это подтверждается специальной таблицей, составленной по горной переписи за 1868 г., где число рабов, подлежащих освобождению в Чеченском и Ингушском округах, не превышало 294 человек .
Характерно, что в подавляющем большинстве ингушских преданий упоминаются только рабы-чужеземцы; обычно упоминают грузин, хевсур, осетин, кабардинцев и других соседей. Своих единоплеменников-рабов ингуши якобы не знали, что, конечно, маловероятно, если учесть, что всюду и везде существовало так называемое патриархальное рабство, основанное не только на внеэкономическом принуждении, но и на прямой экономической зависимости одних членов общества от других даже в одной этнической среде.
Имеющиеся данные говорят о том, что и ингуши в прошлом не составляли исключения. Б. Далгат со слов стариков Ганыжа и Казбыка указывает, что сильные ингушские фамилии воровали детей у слабых и продавали их карабулакам (ингушскому племени) и в Чечню; по одному преданию, житель с. Цори Цикма продал в Тифлис даже своего брата Гуя . Мы уже знаем, что род Салги считал род Гу своими «лаями» – рабами. В горной Ингушетии есть аул, населенный ингушами, под названием «Лейлаг», т. е. «село рабов». В каждой боевой башне нижний этаж без света, абсолютно глухой, только с отверстием в потолке (пол второго этажа), называемый «ларме», предназначался для содержания пленников в ожидании выкупа. Такая «яма»-темница зафиксирована в с. Кошк в ущелье р. Армхи . В ауле Мецхал отмечена другая мрачная темница для пленников, а у потомка ее владельцев – старика Точиева сохранились железные наручники, которыми некогда заковывали пленных, взятых этой фамилией . Таким образом, факты говорят и о том, что у ингушей были рабы из своей среды.
Но не только, конечно, война являлась источником рабства у горцев, в том числе и ингушей. Категорию рабов увеличивали и просто экономически зависимые представители другой тейпы или фамилии. Показательны в этом отношении взаимоотношения уже упоминавшихся родов Салги и Гу. По свидетельству Умалата Лаудаева, «частые неурожаи тогдашних времен заставляли некоторых во избежание голодной смерти целого семейства продавать или менять на хлеб одного семейного сочлена, дабы этой мерой спасти остальных от смерти. Часто случалось, что проданный таким образом человек не был выкупаем и оставался навсегда рабом» . В местных кругах существует убеждение, что если пленников и продавали, то только на сторону. Но наличные данные, однако, указывают на определенную роль института рабства в закреплении и соплеменников . «Пленение и продажа людей в Ингушетии тоже были довольно развитым ремеслом, – пишет М. Мамакаев. – Чаще всего продавали сирот, детей и вообще слабых, беззащитных людей. Их дарили или продавали» . Правда, надо признать, что никаких серьезных данных о работорговле у ингушей, как это было, например, у горцев Дагестана и Западного Кавказа, мы не имеем. Особняком стоит только свидетельство графа Потоцкого о том, что якобы в его время в с. Эндери (этом центре работорговли на Северо-Восточном Кавказе) одна ингушка была продана в рабство ингушем , и упомянутое предание о Цикме. В большинстве же случаев захваченные в плен обычно выкупались родственниками. Невыкупленные превращались в рабов и использовались в хозяйстве. Они жили в домах тех, кто их пленил, и пользовались их одеждой и обувью.
Возникает естественный вопрос: какую роль играли рабы в производстве у ингушей? Широко ли использовалась в хозяйстве чужая рабочая сила? Какая форма эксплуатации рабского труда существовала у горцев? Все источники указывают на патриархальные формы рабства. «…Прежде чем рабство становится возможным, должна быть уже достигнута известная ступень в развитии производства и известная ступень неравенства в распределении», – писал Ф. Энгельс в «Анти-Дюринге» . У ингушей к моменту прихода русских все это было, но было еще в зачаточном состоянии, и потому рабство не могло играть какой-либо заметной роли в производстве.
По словам жителя с. Салги Билала Эльджаркиева, рабы у ингушей выполняли различную работу в хозяйстве, жили там, где помещался скот, не пользовались никакими послаблениями; с ними долго не роднились, им не давали земли. Дети, прижитые от рабынь, также становились рабами. Только по истечении длительного срока (15-20 лет) рабы, приобретшие доверие, получали свободу и право обзаводиться землей и родниться с ингушами. Известный этнограф Н.Н. Харузин писал: «Лай мог быть продан, наказываем по произволу, лишаем жизни по прихоти господина… на рабов смотрели как на младших членов семьи» .
У ингушей есть фамилии, происшедшие от рабов . Даже впоследствии за убийство представителя такой бедной фамилии платили по адату 6 коров, в то время как за убийство члена богатой – 12 коров. Судя по последним заключениям историков, в ингушском обществе на протяжении позднесредневекового периода, с XV до XVIII в., намечались более дробные зависимые сословия, образовавшиеся путем захвата пленников, их продажи и использования в хозяйстве .
Но по ряду данных выясняется, что эксплуатация рабов в ингушском обществе была незначительна. Почти всегда владелец и раб работали вместе. Больше того, во время схваток с иноплеменниками рабы выступали на стороне хозяев; только название «лай» – раб и само приниженное положение отличало их от других жителей.
С течением времени такой участвующий в производстве раб нередко сам становился младшим членом семейной общины, и никакой «идеализации» в этой характеристике, как кажется Ф.В. Тотоеву, нет .
Итак, рабство в ингушском обществе не имело большого социально-экономического значения. Рабы здесь не являлись основной рабочей силой, да и применялась она ограниченно. Это было подлинно патриархальное рабство. Рабский труд как таковой не выступал здесь в качестве двигателя производства этого общества. Тем не менее, пленные рабы, становясь добычей в грабительских войнах наравне со скотом и прочим имуществом, также увеличивали экономическую мощь своих владельцев, и тем самым существующее здесь рабство сильнее расшатывало родовые устои.
Из рассмотренного вытекает, что общественный строй ингушей в позднее Средневековье не представлял собой образца и «чистоты» патриархально-родовых отношений. Наоборот, эти отношения характеризовались уже многими моментами, чуждыми родовому строю. Такие факты, как наличие имущественного неравенства, накопление богатств в руках отдельных фамилий и семей, рабство, возникшее в результате антагонизма между отдельными родоплеменными группами, и установление более тесных взаимоотношений со своими соседями, уже классовыми обществами, – все вместе взятое говорит за то, что мы имеем дело с родовым обществом в период его весьма заметного распада. Появление же частной собственности на землю и скот, обособление старшин, власть которых нередко передается уже по наследству, и выделение вождей, руководителей дружин, которые пользовались весьма значительными правами по сравнению с остальным населением и даже имели право держать холопов (как Джерахмат), точнее определяют рассматриваемый исторический момент этого процесса.
Это была финальная стадия разложения родового строя у ингушей – канун установления классового общества. И если до XIX в. мы не можем обнаружить в ингушском обществе определившиеся классы, то это совсем не значит, что мы должны отрицать в нем определенную эволюцию классового порядка.
Все данные согласно говорят о процессе феодализации, о том, что класс феодалов в Ингушетии уже формировался на пороге ее присоединения к России. Современные исследователи сословных отношений у кавказских горцев Р.Л. Харадзе и А.И. Робакидзе уверенно говорят о «процессе классообразования в Ингушетии, который так же, как в других районах горного Кавказа, протекал на базе разложения сельско-общинного быта, предполагал участие военно-демократических начал и шел в направлении формирования раннефеодального, а не рабовладельческого общества» .
Развитие скотоводства, интенсификация земледелия (особенно с переселением ингушей на плоскость), развитие обмена, усложнение хозяйственной деятельности на базе нового разделения труда, рабство – все это подрывало устои натурального хозяйства и патриархально-родовых отношений и определяло собою дальнейший путь развития ингушского общества. Этот процесс заключался в оформлении предпосылок для установления феодальных отношений в ингушском обществе. Но не следует и преувеличивать его роль и значение.
Уровень развития производительных сил ингушей до XVIII в. был все же недостаточно высоким, чтобы являться базой новых для ингушей производственных отношений. И хотя в начале XIX в. элементы социальной дифференциации и прослеживались, настоящая феодальная аристократия здесь еще не сложилась. Начавшееся выделение «лучших», «благородных», «влиятельных», «почетнейших» фамилий, часто поддерживаемых соседними государственными образованиями, указывает только на процесс становления в ингушском обществе класса феодалов, окончательно завершиться которому не было суждено.
Народная память сохранила нам один любопытный рассказ о неудачных попытках некоторых «лучших» людей сделаться князьями. Он является весьма показательной иллюстрацией намечавшегося социального расслоения ингушей еще задолго до проникновения капитализма на Кавказ. Это предание об Ивизде Газде . Явившись на собрание, посвященное выборам князя, на великолепном коне, в богатой шелковой одежде, опоясанной грязным ослиным ремнем, мудрый и уважаемый за свои добродетели Газда вызвал удивление у присутствующих. На обращенный к нему вопрос по поводу явного несоответствия частей наряда Ивизда Газда ответил: «Как ослиный ремень к шелковым одеждам, так князь и раб не идут к ингушам». И этот ответ решил исход выборов. Князя ингуши не выбрали; больше того, они якобы решили обязать владельцев рабов отпустить последних на волю. Нельзя ручаться за достоверность этого факта. Но нельзя отрицать и того, что эта созданная народной фантазией картина «мирных» выборов князя, по-видимому, отразила одну из неудачных попыток какого-либо претендента из фамилии «благородных» захватить власть над обществом. Подобные явления вполне закономерны в период становления классовых обществ.
Процесс феодализации, который протекал на территории Ингушетии накануне проникновения капитализма на Кавказ, не получил окончательного своего завершения. Класс феодалов не оформился. И несмотря на то, что в первый период завоевания Кавказа царское правительство проводило политику поддержки обособляющейся родовой верхушки ингушских племен, производственные отношения, присущие феодальному строю (оброк, барщина, внеэкономическое принуждение), в ингушском обществе не были известны.
Дальнейшее развитие ингушского общества, превратившегося в объект колониальной политики царского самодержавия, протекало уже в иных условиях, в сфере капиталистических влияний. Прямым следствием колониальной политики уже капиталистической России явились более резкая социальная дифференциация ингушей и деление ингушского общества на два противоположных класса – кулаков и бедняков.
Так изживало себя древнее феодализирующееся ингушское общество; только в XIX в., войдя в орбиту капиталистических отношений, оно окончательно сменило путь своего исторического развития. К счастью, этот тяжкий период капиталистического развития был непродолжительным. После Великого Октября ингуши вместе с чеченцами стали развиваться уже как социалистическая нация в дружеской семье с другими народами Советского Союза.
Глава восьмая
ДУХОВНАЯ КУЛЬТУРА ИНГУШЕЙ ДО XVIII В.
В сравнительно недавнем прошлом ингуши и чеченцы исповедовали ислам суннитского толка, и если время первого распространения мусульманства в горной Чечне (в XVI или XVII в.) некоторым историкам кажется все еще спорным , то все исследователи сходятся на том, что проникновение ислама в ингушские районы произошло не ранее конца XVIII или даже начала XIX в.
Относительно горной Чечни я могу только добавить, что в свете последних научных данных, почему-то упорно не признаваемых за убедительные источники некоторыми специалистами , появление мусульманства даже в соседних с Дагестаном районах происходит не ранее рубежа XVI–XVII вв., ибо два исследованных могильника – у с. Асланбек-Шерипова (В.И. Марковиным в 1962 г.) и близ с. Харачой (М.X. Багаевым в 1968 г.) – характеризуются не мусульманским, а языческим погребальным обрядом. Эти могильники довольно точно датируются золочеными женскими украшениями (серьгами), а могильник у с. Асланбек-Шерипова – находкой монеты германского императора Рудольфа II (1576-1612 гг.), т. е. концом XVI – самым началом XVII в.
Только в последующие годы прослеживается активное распространение ислама в горном Чечне. Подлинно мусульманский обряд захоронения в районе Итум-кале, равно как и первые подобия мечетей (в селениях Макажой, Эткали и др.), зафиксирован пока в памятниках, сооруженных не ранее середины XVII – начала XVIII в. Ими строго научно фиксируется время заметного проникновения ислама в горные районы Чечни. В нагорной же Ингушетии процесс исламизации протекал еще позднее, по существу уже в XIX в. Известно, что последним мусульманство приняло ингушское население аула Гвилети уже в 1862 г. Специальным исследованием об исламе в Дагестане доказывается сравнительно позднее распространение мусульманства даже в этой стране .
Разумеется, автору известен величественный погребальный памятник чисто мусульманского зодчества в равнинном районе Ингушетии. Это – известный каменный мавзолей «Борга-Каш» близ с. Плиево Назрановского р-на Чечено-Ингушской АССР . Датируется он 808 годом хиджры, т.е. 1405-1406 гг. н. э. Но этот выразительный объект никак не связан с историей ингушей, которые в то время обитали только в нагорных районах края.
Сам же мавзолей как выдающееся архитектурное сооружение близок к маджарским мавзолеям золотоордынского типа , возникшим под воздействием архитектуры Средней Азии .
Во всех спорах по этому вопросу рядом историков, и в первую очередь местными этнографами (что особенно удивительно), совсем не учитывается одно важное обстоятельство – что религиозные воззрения любого общества обычно соответствуют социально-экономическому строю этого общества. Как известно, ислам, равно как и христианство, в своих развитых формах есть порождение классовых, точнее уже феодальных, социальных отношений.
До XVII–XVIII вв. у ингушей не было, да и не могло быть сложившихся классовых феодальных отношений. Кроме того, следует помнить и всегда учитывать, что монотеистические, обычно фанатичные религии, какими являются христианство и ислам, как правило, распространяются ведущими классами насильственно. Но у ингушей в то время окончательно еще не сложились общественные классы, которые стали бы активными поборниками новой религии. Да и формировались они менее активно, чем в Чечне. И если можно говорить о победном шествии мусульманства в чеченских обществах, то только начиная с XVIII, а главным образом в XIX в., когда русско-кавказские войны способствовали превращению ислама в ведущий идеологический фактор, воодушевлявший горцев на борьбу с гяурами («неверными») за свою национальную независимость. Но в это время чеченское общество все более и более становилось классовым обществом, в котором ислам закономерно приобретал форму идеологии феодального общества. Этими обстоятельствами и объясняется тот факт, что в Чечне ислам укоренился раньше и гораздо прочнее, чем в Ингушетии.
Во всяком случае, по признанию А.Н. Генко, «уже с конца XVIII в. Ингушетия представляла собою необычную картину полнейшего религиозного хаоса, где воззрения различных эпох и разнообразных религиозных систем причудливо сочетались друг с другом» .
Но в данном случае нас интересуют религиозные воззрения ингушей до XVIII в., т.е. домусульманского периода. А эта проблема оказывается гораздо сложнее, ибо даже при беглом обзоре литературы, посвященной этому вопросу, и источников мы столкнемся с фактами наличия в прошлой ингушской среде и следов христианства, а еще больше – глубоких пережитков первобытно-языческой религии, прямо соответствующей первобытнообщинному строю общества.
В этом отношении глубоко был прав один из лучших знатоков этнографии народов Северного Кавказа Е.М. Шиллинг, почти 40 лет назад признававший, что ингуши, да и чеченцы, являются «на Кавказе одними из лучших по сохранности традиций и пережитков носителями идеологии родового строя, в сферу которой нас хорошо ведут почти все… верования и обряды», бытовавшие среди вайнахов . В первую очередь, это утверждение, конечно, относится к ингушам.
Приступая к освещению поставленной задачи, я не обещаю дать новое исследование по указанной теме. Это – специальный вопрос, действительно требующий большого и углубленного анализа и новых материалов. Скажу только, что в основу этой главы о духовной культуре ингушей до XVIII в. положены литературные данные и собственные полевые наблюдения.
Пытаясь дать обобщенную характеристику духовной культуры и, в частности, религиозных представлений у средневековых ингушских племен, мы должны учитывать, что и в это сравнительно позднее время, несмотря на заметные успехи в развитии производительных сил (террасное земледелие и отгонное скотоводство), в идеологии этих горцев явно преобладали весьма архаичные элементы древней первобытно-языческой религии. Ими было пронизано все мировоззрение ингуша-горца. И в этот период местные племена все еще оставались бессильными в борьбе с мощными силами природы и другими явлениями (болезни, эпидемии и др.).
С их воздействия на психику и идеологию средневековых ингушей мы и начнем свой рассказ.
Опыт изучения всеобщей истории, и особенно ранних этапов истории первобытного общества, давно привел ученых к выводу, что сама потребность человека в объяснении таких природных явлений, как смена дня и ночи, рождение и смерть, и других обусловила зарождение первобытной религии. «Религия, – по словам Ф. Энгельса, – возникла в самые первобытные времена из самых невежественных, темных, первобытных представлений людей о своей собственной и об окружающей их внешней природе» . Таким образом, возникнув в очень отдаленные времена, в условиях еще полного бессилия человека в борьбе с природой, религия на протяжении тысячелетий сохранила свойство отражать в представлении людей внешние силы природы в фантастических образах .
Этнография Кавказа, и в первую очередь этнографическое изучение ингушей, позволяет утверждать, что и средневековым ингушским племенам были присущи такие пережиточные явления, как анимизм, тотемизм, первобытная магия, культ природы, культ мертвых, культ предков, очага, солнца, плодородия и др.
Вся природа, по воззрениям ингушей, была насыщена духами, которые были наделены такими же свойствами, что и человек. Такое одухотворение природы и есть проявление одной черты очень древнего миропонимания – анимизма, когда люди путем разного рода магических приемов и простых жертвоприношений пытаются воздействовать на силы природы с целью вызвать их расположение и покровительство. Позднее, очевидно не без воздействия монотеистического христианства, эта первобытная религия обросла многобожием, когда духи превратились в отдельных богов-патронов с верховным божеством во главе.
У ингушей, как и у других горцев Кавказа, имелись священные камни, родники, рощи и деревья, например груша . Но были и божества. Как и у всех народов мира, наибольшим почетом пользовался у ингушей бог неба, молнии и грома. Это уже антропоморфное божество – громовержец Сели. Он – главный и наиболее почитаемый ингушами, как самый страшный, но и самый справедливый бог в вайнахском пантеоне.
По верованиям ингушей, существовал и бог подземного царства – Эштр или Дела-Эштр. Почитая и боясь его, ингуши заранее приносили ему жертвы . В реках и горных ручьях, по представлениям всех вайнахов, обитает дух или женское божество – Хинана (мать воды). Своим «плачем» и печальными песнями она якобы предупреждает людей о предстоящих бедствиях. Обычай требовал, чтобы периодически женщины и девушки с молитвой бросали ей в реку жертвенную пищу . Существовала и особая богиня – мать ветров. Этой богине посвящали понедельники во время покоса и жатвы, чтобы она не разметала сено и хлеб. По верованиям ингушей, мать солнца Азат – покровительница всего живого на земле – должна чествоваться два раза в году – зимой и летом во время равноденствия. Мать луны зовется Кинч . Но культ луны, очень популярный на Востоке, здесь не был особенно развит. Пользовались почитанием и почти вес крупные звезды и созвездия. Так, например, считалось, что «Большую Медведицу» составляют семь сыновей богини вьюг, а «Млечный Путь» образовался оттого, что богиня радуги Сели-Сата (дочь главного бога Сели) растеряла по пути солому, которую несла для своей брачной постели .
Большим уважением у всех вайнахов, в особенности у ингушей, пользовался бог Елта. Это царь лесов и зверей и одновременно покровитель охотников .
Каждый охотник, особенно после удачной охоты, считал себя обязанным принести ему жертву в виде рогов убитого зверя. По мнению ингушей, каждый зверь имеет тавро Елты. Интересна молитва, адресованная Елте: «О божий Елт! Гости пришли к тебе. Идя впереди, дай нам самое крупное из рогатых… Жирного тура дай нам, о божий Елт, тучного мяса, плотного салом, нам дай!». Крайне любопытно, что символом бога охоты и зверей было хлебное зерно. Случайно ли это? Нет, оказывается, само имя Елта означает «хлеб», «хлебное зерно». Как писал Б. Далгат , раньше Елта одновременно выполнял функции не только бога охоты, но и бога земледелии и урожаев, но позднее он стал только богом охоты.
Это было связано с выделением особого божества – покровителя земледелия и общего благополучия. Им стал один из старших богов – популярный Мятцели. Очевидно, эта иерархия в пантеоне божеств была связана с ростом удельного веса в ингушской экономике террасного земледелия и необходимостью иметь особого верховного покровителя земледелия. Мятцели пользовался почитанием у ингушей до последнего времени. Ему посвящались специальные церемонии, в которых участвовали как мужчины, так и женщины. Празднование происходило в конце июня – начале июля и после молитвы жреца сопровождалось пиршеством и танцами. Вместе с тем сохранение за Елтой его основных функций – покровителя зверей и охоты – доказывает все еще значимую роль охоты в средневековом хозяйстве ингуша-горца.
По представлению всех вайнахов, в лесных дебрях обитают особые лесные духи или «алмасы». Это что-то вроде славянских леших. Алмасы бывают и женского пола. Но если алмасы-мужчины, по описанию ингушских стариков, действительно сходны с лешими – все они имеют страшный вид, очень свирепы и коварны, тело их покрыто волосами, а из груди торчит острый топор, то, наоборот, лесные женщины отличаются статностью и необыкновенной красотой. По свидетельству Чаха Ахриева , таковы алмасы в представлении ингушей.
Чеченское же население Шатоевского района тех же алмасов представляло себе совершенно иными. По мнению чеченцев, лесные женщины – это страшные создания высокого роста с настолько большими грудями, что они легко перекидывают их через плечи за спину. Головы их украшают длинные густые рыжие косы. Подняв руки вверх, женщины-алмасы любят плясать при лунном свете .
Верованиями ингушей признавалось, что весь мир населен добрыми и злыми духами, от произвола которых зависят судьбы людей. Отсюда постоянная забота – во всех случаях жизни добиться благорасположения добрых духов и задабривание жертвами злых, называемых шайтанами. По этим верованиям, каждый человек имеет своего духа-хранителя – «тарам» или «тэрым». Это – дух добрый, который всюду следует за своим хозяином и предостерегает его от несчастья. Но тарам и наказывает своего хозяина за его дурные поступки. Он не имеет постоянного местопребывания в доме, подобно, скажем, русскому домовому, хотя и почитается ингушами как покровитель дома. Мне кажется, предположение Б. Далгата о том, что тарам – это «не что иное, как предок», совершенно необоснованно . Не случайно поклонение ему давно оставлено. Предков же чтят и поныне.
Подобно всем народам мира, не достигшим подлинных ступеней цивилизации, и ингуши (по Б. Далгату) верили в существование разных ведьм, колдуний, оборотней и прочей нечисти.
На первый взгляд может показаться странным отсутствие у исконно скотоводческих вайнахских племен, в особенности у ингушей, специального духа или божества – покровителя животных и скотоводов. Но это не совсем так. У ингушей был такой патрон – покровитель животноводства, причем, как и Мятцели, он являлся общеингушским божеством, некогда наиболее почитаемым. Имя его – Галь-Ерды. Дважды в году ему посвящали специальные праздники – зимой и летом, во время сенокоса. Галь-Ерды приносили в жертву животных – коз и даже коров. Любопытно, что женщины в этих празднествах не участвовали.

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
You can follow any responses to this entry through the RSS 2.0 feed. Both comments and pings are currently closed.

Comments are closed.