Понедельник, Июнь 12th, 2017 | Автор:

Весьма показателен текст самой молитвы скотоводов, которую оглашал жрец во время празднования: «О, великий боже Деала! Да будет на нас милость твоя! Чтобы наш род сделался великим, чтобы наш скот стал многочисленным!.. О, золотой Галь-Ерды! Кто родился, того сделай счастливым, а кто еще не родился, того тоже подай нам благополучно. Кто не является еще нашим родственником, чтобы и тот сделался нашим родственником!.. Не лиши нас родственных связей, не сделай нас немощными и бедными, избавь от града, молнии, ветра, не погуби напрасно нашего труда!»
Самая сущность этой молитвы доказывает, что Галь-Ерды был когда-то верховным и наиболее почитаемым божеством и покровителем всех ингушских скотоводческих племен с их тейповой организацией, когда сама численность рода позволяла претендовать на ведущее место в племени. Эти стремления к многочисленности рода и его богатству и отражены в молитве, обращенной к Галь-Ерды или Гали-Ерды. Что некогда он был наиболее популярным и всемогущим божеством у ингушей, можно судить хотя бы по тому, что еще в 1810 г. в договоре с комендантом Владикавказской крепости генерал-майором Дельпоцо представители ингушского народа клялись именем своего бога Галь-Ерды. Вот эта клятва:
«…Мы, нижепоименованные лучшие и почетнейшие люди, с каждой фамилии по 10 человек, по обычаю нашему, по особому присяжному листу, перед всемогущим богом небесным и почитаемым нами за святость кумиром, находящимся в горах, именуемым Галь-Ерд, утверждаемся клятвою…» и т.д.
Этот исторический документ является весьма показательным в двух отношениях: во-первых, им подчеркивается ведущее место Галь-Ерды в ингушском пантеоне богов, во-вторых, доказывается, что даже в начале XIX в. мусульманство в ингушской среде еще не играло роли значительного идеологического фактора.
Следующим весьма значимым культом у средневековых ингушей был культ божества Тушоли. Хотя этот культ был характерен для всех ингушских племен, особым почитанием Тушоли пользовалась в двух мощных общественных группах: галгаевская Тушоли в Хамхинском обществе и фяппинская – в Мецхальском. Тушоли представлялась существом женского пола и особо почиталась женщинами. По существу Тушоли – это весеннее божество, покровительствующее плодородию . Ежегодно праздник в честь Тушоли совершался в одно из воскресений в марте или апреле (месяц «Тушоли-бут»), когда прилетала птица удод («Тушоли котам», которую нельзя убивать) и когда впервые стада выгонялись на летние пастбища.
Со слов столетнего Эльмурзы Коутиева, много лет исполнявшего функции жреца в святилище Тушоли у с. Кок, Е.М. Шиллинг записал в 1921 г., что «Тушоли имела образ женщины… про нее говорили: людей мать». Ей молились: «О, от бога идущая Тушоли… у всего, что дышит на земле, плод, говорят, зависит от тебя: плодов побольше и обильнее дай нам!..» Е.М. Шиллингом в том же святилище была найдена медная пластина в виде полумаски, служившая «лицом» идола Тушоли. Этой ценной находкой подтверждаются сведения, собранные художником X.Б. Ахриевым в беседах со стариком о том, что в святилище – «эльгыце» Тушоли некогда стояло деревянное (или серебряное) изображение богини. По-видимому, такая антропоморфизация божества в виде идола является более поздней трансформацией Тушоли.
Сам же культ Тушоли, как богини деторождения и всякого приплода вообще, да еще, как выясняется, связанный с фаллическим культом, безусловно, возник в очень отдаленное время и дожил в ингушской среде до позднего Средневековья. Крайне любопытно, что вблизи святилища Тушоли у с. Кок оказался выразительный фаллический памятник, так называемый «кобыл-кэры». Это – каменный четырехгранный столб, на который надета снимающаяся круглая шапка-головка. Его общая высота – 1,65 м. Судя по круглому углублению в головке, четырехугольный столб является не первоначальным стволом фалла. У его основания насыпана груда камней. Подобные объекты более известны в Закавказье. На Северном Кавказе они очень редки, и в этом особое значение памятника.
Выяснено, что не только святилище или «эльгыц» Тушоли, но и сам фаллический памятник до сравнительно недавнего времени пользовался особым почитанием у бездетных ингушских женщин.
Не только Е.М. Шиллингу и Н.Ф. Яковлеву в 1921 г., но и нам с Л.П. Семеновым в 1930 г. приходилось слышать от стариков, что бездетные ингушские женщины ходили на поклонение в святилище Тушоли у с. Кок и после молебствия жреца направлялись к фаллическому памятнику, где обнаженными грудями терлись о его головку, скоблили его ствол и наскобленный песок пили с водой или с молоком в надежде иметь детей .
В прошлом в святилище Тушоли совершались массовые молебствия, сопровождавшиеся сложными церемониями, в которых участвовали не только женщины, но и мужчины, в большинстве своем молодого возраста. Приносились обильные жертвоприношения, из которых определенная часть поступала в пользу жреца. Так, например, по свидетельству Б. Далгата, лично наблюдавшего в 1891 г. празднование Мятцели, от каждой семьи, участвовавшей в церемонии молебствия, жрец получил «по две печенки, сердце каждого барана, кость ноги, по две лепешки, чуреки (хлеб) и третью часть треугольного хлеба» (культового) . Только в некоторых случаях собранные жрецом приношения (до 1/3 общей жертвы) поступали не в доход жреца, а раздавались всем участникам празднеств и молебствий, например, после молитвенных церемоний в святилище «Сусол-дэла» .
Жрецы, эти мнимые посредники между людьми и богом, должны были и гадать, толковать сны, и уметь предвидеть, и предсказывать. Только в этих случаях они ценились и уважались рядовыми членами той или иной общины. Обычно они выбирались ингушским обществом пожизненно, а иногда, как это удостоверяет Б. Далгат, их жреческие функции передавались и «по наследству в пределах одной и той же фамилии» .
Для полноты картины о религиозных воззрениях средневековых ингушей следует сказать, что у них были и другие, более второстепенные божества или патроны, как Тамыж-Ерды, Амгали-Ерды, Маги-Ерды, просто Ерды и др. Большинство из них не имело общеингушского признания, подобно, скажем, Мятцели или Гали-Ерды. Они были просто покровителями отдельных общин или даже групп селений, как, например, фяппинский Ерды или Гурмет-ццу, являвшийся типичным районным патроном, почитаемым всего четырьмя селениями в верховьях р. Ассы . Все эти покровители, как общеингушские, так региональные или районные и даже фамильные (тейповые), назывались ингушами «ерды» или «ццу», что значит «святой». Объяснить правомерность применения того или иного термина затруднительно. Только термином «дяла» именовалось высшее божество .
Существовавшие с древних времен культы этих «богов» не застывали в старых формах. На одни из них наслаивались кое-какие элементы из христианства (использование железных крестов и восковых свечей), другие культы сами постепенно отмирали, подчиняясь законам влияния времени и обстановки, как культ Амгали-Ерды .
В честь всех этих «святых» и «божеств» строились каменные храмы или святилища, называемые «эльгыц». Обычно они прямоугольны в плане и имеют небольшие размеры, около 5–6 м в длину и 3–4 м в ширину. Внешне они напоминают домики с двускатной крышей. Как правило, они – однокамерны. Так называемый «храм Тушоли», или Кокский эльгыц, снаружи не превышал 4,10 м в длину, 3,40 м в ширину при внутренней высоте 2,50 м. Все эти святилища и служили очагами отправления первобытно-языческих культов, подробное освещение которых читатель может найти в упоминаемых мною работах (Б. Далгата, Е.М. Шиллинга и др.). Таковы святилища Мятцели на «Столовой горе», «Дзорах-дяла» у с. Гадаборш, «Маги-Ерды» близ селений Салги, Долте, Карт, «Тумгой-Ерды», «Мехде» и др.
Сама множественность средневековых погребальных сооружений в горной Ингушетии (подземные, полуподземные и надземные склепы) с несомненностью доказывает, что и в это время, как и раньше, в вайнахской среде были развиты представления о «бессмертии души», о «стране мертвых», о «земле предков»; люди, безусловно, верили в бессмертие своих сочленов рода. Этим и объясняется проявляемая забота о своих покойниках. Их хоронили в своих родовых или фамильных каменных склепах со всеми вещами, окружавшими их при жизни, и по давно выработанному ритуалу. Все эти склепы были действительно коллективными многосемейными и даже родовыми усыпальницами. Полуподземные склепы вмещали более десятка покойников, а многоярусные надземные склепы – чуть ли не до двух сотен человек . Эти факты лучше всего опровергают мнение о том, что отдельные склепы, равно как и связанные с ними боевые башни и даже замковые сооружения, принадлежали выделившимся уже из общинной среды отдельным феодальным семьям. Наоборот, они убедительно доказывают сильные еще пережитки коллективного, родового устройства ингушского общества и его отражение в идеологии того времени. Об этом же свидетельствуют и другие факты.
Так, сами похороны умершего сопровождались расточительными поминками, в которых участвовали все многочисленные члены фамилии (тейпы) умершего. Вторые, так называемые «постельные», поминки (чтобы на том свете умерший мог встать с постели) опять устраивались всеми родственниками и заканчивались состязаниями в скачках, стрельбе и джигитовке. Спустя два года устраивались «большие», еще более разорительные для всей тейпы поминки. Наконец, через три года вдова (но с помощью родственников) устраивала последние поминки в связи с окончанием траура, после чего она выходила замуж обычно за брата или родственника умершего .
На принадлежность склепов-«кашей» отдельным большим семьям и даже фамилиям указывает и сам погребальный инвентарь, в состав которого иногда входят и большие медные котлы и даже очажные цепи. Сами «каши», содержавшие останки предков, до сравнительно недавнего времени настолько пользовались почитанием родственников, что такая забота нередко препятствовала их обследованию еще в 30-х годах. У «кашей», в которых покоятся предки, приносились клятвы и присяга при решении важных вопросов, связанных с интересами и честью всей фамилии (тейпы). Некогда страх перед покойниками в «кашах» был столь велик, что обычно присягавший сознавался в обмане, воровстве, убийстве и т.д.
По уверению Б. Далгата, присяга на Коране, сменившая древнюю присягу, не имеет и десятой доли того значения, какое принадлежало последней .
Иногда в верхней части склепов в виде продолговатых домиков с двускатной крышей устраивались поминальные камеры. Они имели продольные сидения, устланные каменными плитами. Нередко плиты были покрыты разными выбитыми фигурами или знаками. Эти знаки выбивались для теперь уже позабытой игры или гадания. Такую систему знаков мы с Л.П. Семеновым отметили на плитах поминальной камеры склепа у с. Эрзи в 1930 г. Назначение многих знаков так и осталось неразгаданным.
Для увековечения памяти своих умерших сородичей в практике ингушей было сооружать на дорогах, у родников и в урочищах особые памятники. Их называли «чурты» и «сиелинги». Чурт – это высокий каменный четырехгранный столб с нишей якобы для помещения души умершего. Сиелинг – каменный миниатюрный домик с двускатной крышей. Его фасадная сторона снабжена нишами для свечей. Сиелинги являлись фамильными святынями, у которых ежегодно справлялись праздники всей фамилией.
Не меньше был развит у ингушей и культ домашнего очага. По представлению всех вайнахов, домашний очаг – место священное, он неприкосновенен. Не только сам очаг, но и очажная цепь, огонь, котел, даже зола и сажа на потолке считались священными. Чем больше котлов насчитывалось в тейпе, тем она считалась сильнее и почетнее. Сам очаг служил как бы центром домашнего или семейного культа. Как и у многих первобытных народов, глава дома ежедневно перед трапезой лучшие куски пищи бросал в огонь и молился о ниспослании благополучия его семье. В день, посвященный верховному божеству Сели, нельзя было давать из очага огня соседям и выбрасывать из него золу. У ингушей сохранился обычай, согласно которому мать перед поминками обводила детей вокруг очага, давала им целовать железную лопаточку, которой сгребается жар, чертила на золе крест и приговаривала: «Дай бог вам быть целыми и крепкими, как железо» .
При выходе замуж девушку трижды обводили вокруг очага с покрытым лицом, а подруги в это время пели песни с пожеланиями, чтобы молодая жена была «плодовита, как зола священного очага», чтобы она была «прилипчива» к мужу и семье, как сажа, и т. п. Но особую роль огонь и очажная цепь играли во время распрей. Достаточно кровнику тайком пробраться в дом убитого и схватиться рукою за очажную цепь над очагом – и он спасен, ибо становится родственником убитого. Таким же родственником (молочным братом) убитого становится убийца и в том случае, если ему удастся пробраться к матери убитого и, сорвав с нее одежду, губами приложиться к ее груди. Этим он избавлялся от смерти. Больше того, всякий убийца, в минуту преследования кровниками вбежавший в любой дом и прикоснувшийся к очажной цепи, становился под защиту хозяина дома . Все это явные пережитки родового строя.
Есть и другие очень архаичные элементы в духовной культуре средневековых ингушей, свидетельствующие о стойкости первобытных представлений. Это сохранившаяся вера в обязательную связь человека с субъектом живой и неживой природы, чаше всего с животным миром, иначе – тотемизм. Из истории первобытного общества известно, что тотемизм возникает и развивается вместе с родовой организацией . Конечно, в освещаемом ингушском обществе он бытовал уже в качестве глубоких пережитков в виде поверий, но он существовал, доказательством чего служат следующие факты, которые в свое время опубликовал Л.П. Семенов со слов постоянного спутника в его экспедициях, превосходного знатока быта и культуры ингушей – художника Хаджи Бекира Ахриева . Нередко и нам приходилось слышать о них во время экспедиции в Чечено-Ингушетию.
Так, одним из наиболее почитаемых животных у ингушей был олень. Бытовало поверье, что если кто убьет много оленей, то семью его будут преследовать несчастья. Вероятно, в древности существовал даже культ оленя, следы которого можно видеть в практике вставлять оленьи рога в стены многих средневековых святилищ как у вайнахов, так и у осетин, и других горцев Кавказа . Оленьи рога украшали крыши и даже изгороди святилищ. На одном из эгикальских склепов была изображена сцена охоты на оленей. Оленьи рога служат одним из основных мотивов в ингушской и вообще в горской орнаментике на дереве, коврах и в вышивке. Глубокими истоками культа оленя, очевидно, являлся обычай местного населения еще кобанской эпохи (I тысячелетие до н. э.) отливать бронзовые фигурки оленей и использовать их во время культовых действий. Такую бронзовую фигурку оленя кобанской культуры нашел Л.П. Семенов в развалинах святилища в с. Джерах в 1926 г. Известно, что культ оленя нашел свое отражение и в фольклоре многих кавказских горцев, в том числе ингушей и чеченцев.
Как ни странно на первый взгляд, но у ингушей не меньшим почитанием пользовался также и волк. Встреча с волком, по поверьям ингушей, предвещала счастливый путь. По их представлениям, астрагал или альчик волка обладал магическим свойством: если его пронести между влюбленными или друзьями, то те, по поверью, должны были потерять дружбу и любовь. У ингушей высоко чтились храбрость и бесстрашие волка. Похвала – «он храбр, как волк» – являлась высшей оценкой мужской доблести.
Наоборот, медведь у ингушей не пользовался почетом. По их поверьям, он олицетворял все самое страшное и уродливое. Вместе с тем признавалось, что амулеты, сделанные из когтей медведя, приносят счастье. Рассказывали, что одна девушка в древности попыталась пересчитать звезды до тысячи и обратилась в медведицу. Созвездие «Большой Медведицы» якобы и является той девушкой.
Дикий кабан, по представлениям вайнахов, хоть и очень храброе, но глупое животное. Почитался тур, рогами которого часто украшались священные места. Известны только некоторые отголоски древнего почитания быка и барана. Рога их также вделывались в стены святилищ. Быков (телят) и баранов приносили в жертву во время земледельческих праздников. По вайнахским поверьям, земля держится на рогах огромного быка, и когда он крутит головой – происходят землетрясения .
Из домашних животных неизменной любовью и большим почетом пользовалась лошадь. Конские черепа до последнего времени устанавливались на изгородях, на пасеках для зашиты «от дурного глаза». Как и у других народов Кавказа, лошадь играла определенную роль в древнем погребальном обряде ингушей, у которых также бытовал обычай «посвящения коня» умершему хозяину.
Вот как описывает этот старый домусульманский похоронный обряд Б. Далгат: «Умерших хоронили прежде не раньше 3–4 дней после смерти… будучи уверены, что дух умершего три дня остается у тела на земле и уже после того отходит вместе с погребенным телом или в могилу (более раннее верование), или в подземный мир… Покойника одевали в чистое и новое платье и в полном вооружении, с шапкой на голове и буркой на плечах опускали в могилу. Возле него в яму ставили штоф араки и три чурека (хлеба), чтобы покойник дорогою на тот свет ни в чем не нуждался и мог сделать подарки, кому следует. Потом подводили к могиле коня в полном убранстве и конец узды давали в руки покойнику… Коня три раза обводили вокруг могилы, причем один из стариков читал молитву, посвящая коня покойнику; затем коню отрезали правое ухо и бросали в могилу. Лет 80 тому назад, говорит Шегрен в 1846 году, то же самое делали и с женою умершего, но во времена путешествия Шегрена ухо заменено было косою» .
Несомненно, этот погребальный обряд, сохранившийся у ингушей, осетин, черкесов, хевсуров, абхазцев, мингрельцев и других горцев уже в трансформированном виде, отражает более древний обычай – вместе с умершим хозяином хоронить и коня. Он, например, зафиксирован арабским купцом Ибн-Фадланом у русов еще в X в.
Следы почитания коня отражены и в памятниках материальной культуры ингушей. Так, изображения коня и человека выбиты на стенах храмов «Тхаба-Ерды» и «Гали-Ерды» и исполнены красной краской на склепах селений Лейлаг и Эгикал. На плоском камне возле склепа у с. Салги, в котором якобы похоронен легендарный герой Соска-Солса, сохранился «след» от копыта коня героя. Ингушский фольклор также содержит свидетельства почитания лошади как надежного друга человека.
В одной из легенд говорится, что, преследуя недругов на своем крылатом коне, Соска-Солса перескакивал с горы на гору, перепрыгивал через башни и своим богатырским мечом разрубал скалы. От удара копыт этого коня у с. Накист якобы образовался родник и т. д.
Собака хотя и является полезным животным и верным другом человека, но слабее отражена в ингушском быту и фольклоре. Нередко собака упоминается и даже используется при принятии присяги или клятвенных заверениях на могиле умерших.
Значительное место в ингушском фольклоре отведено голубю. Убивать голубя – грех, ибо голубь – птица священная. Деревянные фигурки голубей иногда входили в состав склепового могильного инвентаря. Изображения голубя применялись жрецами при совершении молебствий у святилища Мятцели и др. Некогда одна из птиц, именно голубь, якобы сжалилась над связанным и умиравшим от жажды богатырем Соска-Солса и принесла ему воды, чем и спасла его от неминуемой смерти.
Символом чистоты являлась ласточка. Ее нельзя убивать, ибо она приносит счастье человеку. Она – гонец верховного божества. У того, кто разорит ласточкино гнездо, рухнет или сгорит дом . Выше уже было сказано, что птица удод (по-ингушски – «Тушоли котам») считалась вестником весны и была связана с культом плодородия. Богине Тушоли были посвящены «эльгыцы» – святилища у селений Кок, Лежг, Таргим, Шуан и др.
Змея, по мнению ингушей, – вредное пресмыкающееся. И за убийство одной змеи «прощается до 40 грехов». Но если змея завелась в доме, то по закону гостеприимства ее убивать нельзя, а можно только выбросить. Змеиная кожа считается целебной, и ею пользуются как наружным лекарством. По поверью ингушей, Змей соблазнил дочь Солнца – Азу, и потому змея не должна пользоваться почитанием. По другим поверьям, иногда и змея в доме приносит счастье. По-видимому, не случайно изображения змей выбивались на стенах средневековых башен.
Лягушка считается как бы «владычицей вод». И если змея впускает в воду яд, то лягушка обладает свойством очищать воду, и потому она пользуется почитанием у ингушей. Убивший лягушку, обязательно должен лишиться коровы. Нередко лягушка фигурировала в клятвах ингушей.
Разумеется, этими примерами не исчерпываются все представления средневековых ингушских племен об окружавшей их живой и неживой природе. Широкие сравнительные материалы, в которых можно найти аналогии ингушским воззрениям и поверьям, – общеизвестны, особенно из кавказской этнографии .
Все это в своем генезисе явно восходит к тотемистическим представлениям далеких предков ингушей. Конечно, не все упомянутые животные и птицы и их изображения могут истолковываться как бывшие тотемы, т. е. мифические родоначальники отдельных ингушских родов. Но судя по богатому сравнительному материалу и данным кавказской этнографии, значительная часть обычаев связана (в своем генезисе) с давними тотемистическими воззрениями ингушей, ибо иначе трудно объяснить обычай носить, чтить и даже класть с умершими в могилу или приносить в святилища в качестве подношения такую массу символов птиц и животных, которые восстанавливаются по археологическим и этнографическим данным .
Сделанный нами беглый обзор прошлых религиозных воззрений ингушских племен с несомненностью свидетельствует о том, что эти воззрения составляют сущность первобытной идеологии и отражают быт и социально-экономический уклад в своей основе еще доклассового общества. Это положение ни в какой мере не противоречит основному выводу нашей предыдущей главы о существовании у ингушей зачатков феодализма еще до XVIII в. Необходимо твердо помнить, что идеологические представления далеко нс всегда соответствуют уровню развития производительных сил и производственных отношений и обычно отстают от ступени общественного развития.
Вторым, не менее значимым религиозным фактором в прошлой идеологии ингушей было христианство. О прошлом бытовании христианства в вайнахской среде свидетельствуют не только сохранившиеся руины подлинно христианских храмов грузинского происхождения, таких как «Тхаба-Ерды», «Алби-Ерды» и других, но и овеществленные пережитки христианства в виде изображений крестов на очагах, очажных цепях, утвари и хлебах; крестовая орнаментика на боевых башнях и склепах, использование восковых свечей при молебствиях, наконец, массовые моления под открытым небом, номенклатура некоторых культовых явлений и соответствующий словарный материал.
Мне лично всегда казалось, что предки современных ингушей никогда не были убежденными сторонниками и ревнителями христианской религии. Да это и естественно хотя бы потому, что в ингушской среде во времена Средневековья и даже позднее окончательно еше не выделился общественный класс, который бы взял себе на вооружение христианство как идеологическое средство порабощения своих соплеменников. Из тех довольно скудных источников, в которых содержатся хоть какие-либо данные о времени и условиях появления христианства в Чечено-Ингушетии, да и вообще на Центральном Кавказе, явствует, что оно пришло из Грузни и постепенно распространялось здесь. В литературе иногда проскальзывает мысль о том, что христианство в районах Центрального Кавказа могло пропагандироваться также византийскими и католическими миссионерами (из Венеции и Генуи). Но это только предположения, ибо никаких точных показаний об этом в исторических источниках нет. Другое дело – Северо-Западный Кавказ. Туда, действительно, христианство впервые пришло из Византии .
Появление же и распространение христианства в районах Центрального Кавказа – это результат политических акций Грузинского феодального государства XII в., а затем – Российской империи XVIII в. Еще сравнительно недавно в исторической литературе было принято считать, что начало распространения христианства в Чечено-Ингушетии относится к IX в. Основанием для этого служила дата – 830 г., ошибочно установленная Д.3. Бакрадзе по неверно прочитанной надписи на храме «Тхаба-Ерды». Но уже А.Н. Генко в 1930 г. обратил внимание на эту ошибку , а позднее А.Г. Шанидзе уточнил эту дату, определив ее XII в. Тем не менее, кое-где до последнего времени бытует мнение о храме «Тхаба-Ерды» как о памятнике XI в., причем это сооружение расценивается не как показатель первоначальной грузинской христианизации горцев, а как памятник почти завершающего ее этапа. Начало же активного идеологического влияния феодальной Грузии и первое появление христианства у горцев Северного Кавказа определялись Х-ХІ вв.
Подобное мнение мне не кажется обоснованным. Ведь что из себя представляла Грузия в X-XI вв.? Этот период был временем оформления развитого феодализма, но одновременно этот процесс характеризовался и обострением борьбы княжеств, обострением межфеодального соперничества за ведущее место в стране. В самом центре страны, в Тбилиси, сидел эмир, который только в начале XI в. откололся от арабского халифата, но само эмирство представляло собой инородное явление в политической жизни Грузии. В начале XI в. велась упорная, но неудачная война с Византией. Наконец, в 60-х годах того же XI столетия Грузия подверглась опустошительному вторжению турок-сельджуков . До христианизации ли северокавказских горцев было тогда грузинским феодалам? Да еще при отсутствии единого централизованного государства!
Полагаю, что это могло быть не ранее второй четверти XII в., когда созданное Давидом Строителем мощное централизованное государство предприняло энергичные меры к расширению своих границ и к политическому подчинению Грузией населения новых территорий. Особенно же успешно этот процесс протекал в «золотой век» Грузинского царства – при царице Тамар. Недаром имя «Тамар Дудупали» так популярно было и среди горцев Северного Кавказа. Именно с ее именем связывают строительство христианских храмов на Северном Кавказе и вайнахи, и осетины. И не без оснований. По ряду данных, только к началу XIII в. почти все окружающие Грузию области оказались под политическим и культурным влиянием этой действительно мощной феодальной державы Кавказа. На этот период и приходятся активная деятельность грузинских миссионеров на Северном Кавказе и сооружение таких христианских культовых сооружений, как «Тхаба-Ерды» в Ингушетии, Нузальская часовня в Северной Осетии и др.
Но судя по историческим данным и материальным источникам, этот период был не столь продолжительным, и после татаро-монгольского нашествия, и особенно после опустошительных походов Тимура, Грузия во второй половине XV в. распалась на отдельные царства и княжества . А с ее упадком сильно ослабло и влияние Грузии на северокавказских горцев. В последующие века культурные взаимоотношения Грузии и Северного Кавказа носили уже эпизодический характер. В этих условиях, естественно, стали возрождаться, в частности в ингушской среде, старые обряды и воззрения первобытно-языческой религии с некоторым налетом христианских элементов, а христианские храмы превращались в языческие святилища, такие как, например, «Гали-Ерды» и др.
Конечно, самыми выдающимися христианскими храмами на территории Ингушетии являются «Тхаба-Ерды», «Алби-Ерды», а по Л.П. Семенову, и «Маги-Ерды», и «Тумгой-Ерды» . Значительные размеры их по сравнению со святилищами (более 10 м в длину и более 4 м в ширину, а «Тхаба-Ерды» – 16×7 м), наличие трех арок внутри зданий, следы фресок и архитектурные детали заставляют считать их производным от грузинского средневекового зодчества XII-XIII вв. На эту же дату указывают грузинские надписи на плитах и сосудах, церковная утварь (медные сосуды из «Гали-Ерды») и железные кресты (из Эрзели), наконец, кое-где сохранившиеся церковные книги грузинского письма .
Раньше было уже приведено свидетельство грузинских летописцев, что в царствование Георгия V Блистательного (1318-1346 гг.) грузинский католикос Евфимий посетил храмы в ряде районов Северного Кавказа «у народов Нахче» ; тогда же он распорядился разослать по церквам и монастырям списки Евангелия. Очевидно, эта была одна из последних попыток Грузинского государства оживить свое влияние на северокавказских горцев, которая не увенчалась успехом. Несомненно, вопрос о политических и культурных связях феодальной Грузии с народами Северного Кавказа нельзя еще считать достаточно изученным. Он требует пристального внимания к себе кавказоведов, использующих всевозможные, а не только нарративные источники.
Одними из убедительных исторических источников, освещающих эту тему, могут служить уже не раз упомянутые грузинские храмы на территории Ингушетии. Конечно, первым из них являются руины величественного храма «Тхаба-Ерды» в верховьях р. Ассы. В моей статье, посвященной этому храму XII в. и основанной на визуальном его осмотре, отмечалось несоответствие этой однонефной базилики крестообразной в плане модели с барабаном и коническим куполом, вделанной на западном фасаде здания, а также явные следы перестройки храма , что наблюдалось и в других храмах. Все они требуют тщательного изучения, с вскрытием почвы внутри и вне их. В отношении же храма «Тхаба-Ерды» можно только сказать, что имеющийся в нашем распоряжении опыт снятия его плана в разные периоды и разными лицами доказывает последовательность разрушения этого уникального на Северном Кавказе памятника . Хочется надеяться, что ныне организованные Чечено-Ингушским республиканским музеем краеведения раскопочные и реставрационные работы этого храма с помощью грузинских архитекторов позволят точнее восстановить дату его сооружения, его первоначальный облик и этапы его трансформации в более поздние века. Реставрационная работа, осуществленная и на других подобных памятниках христианского культа, даст в распоряжение исследователей новые данные для конкретного научно-исторического очерка о бытовании христианства у средневековых ингушей.

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
You can follow any responses to this entry through the RSS 2.0 feed. Both comments and pings are currently closed.

Comments are closed.