Понедельник, Июнь 12th, 2017 | Автор:

Как архитектурные памятники такие постройки являются наиболее простым типом полужилых, полубашенных сооружений, широко распространенных как на северных, так и на южных склонах Кавказского хребта. Весьма вероятно, что их происхождение нужно вести с очень древних времен, со времени бытования на Центральном Кавказе кобанской культуры (I тысячелетие до н. э.). Возможность обитания древнего населения горного Кавказа именно в таких «каменных домах» допускается почти всеми исследователями. И это логично. Меняющееся население, разумеется, использовало строительный материал от старых разрушающихся зданий для новых сооружений. Очевидно, в этом и кроется основная причина того, что за долгий период весьма продуктивной работы по исследованию многочисленных могильников в высокогорной зоне Кавказа ни одному исследователю пока не удалось отыскать и изучить ни поселения древних кобанцев, ни горный аланский поселок. Все исследованные кобанские поселки открыты в предгорной зоне . А если учесть некоторые результаты наших разведочных работ, которые доказывают последовательное использование меняющимся населением в качестве поселка одного и того же пункта, начиная с эпохи Кобана и вплоть до современности (например, с. Камунта в Дигории, Северо-Осетинская АССР), то мы должны будем признать, что эта задача вообще трудноразрешимая. Но ведь жили же кобанцы и в высокогорной зоне края! И жили, очевидно, в каменных постройках типа «гала», удобных для жилья и для обороны.
По наблюдениям почти всех исследователей, жилые башни по площади, конструктивным особенностям, кладке следует считать более древними по сравнению с боевыми. И хотя их площадь обширнее боевых, по существу жилые башни являются цоколями и первыми этажами боевых башен. То, что жилые башни на Кавказе предшествовали появлению боевых, подтверждается всеми горными жителями, в том числе и ингушами. Все они согласно свидетельствуют, что «вначале строились жилые башни, а позднее – боевые». Об этом нам приходилось не раз слышать и в Чечне, и в Ингушетии, и в Осетии, и в других районах Кавказа.
Местные предания об основании аулов тоже содержат указания на то, что первыми возведенными зданиями были жилые башни . По тем же ингушским преданиям, основание ряда древнейших горных аулов приурочивается к эпохе грузинской царицы Тамары. Генеалогия любой ингушской фамилии насчитывает 10-15 имен, которые хорошо помнит каждый ингуш. С именем одного из первых лиц, положивших начало какой-либо ингушской фамилии, связываются обычно основание определенного горного селения и постройка жилых башен.
Так, по словам жителя с. Ольгите старика Магомета Екурова, в сооружении башни участвовали «все члены данной фамилии, они помогали и живой силой, и средствами… Построение башни должно было свидетельствовать о родовой сплоченности и мощи» . Это свидетельство ценно тем, что оно содержит указания на сооружение башни в довольно ранний период развития родовой организации. Имеющиеся данные позволяют считать жилые башни «гала» древнейшими ингушскими монументальными памятниками, а время сооружения наиболее архаичных «гала» из сохранившихся до сих пор определять XII-XIV вв. н.э.
Ингушские боевые башни «воув» являются в подлинном смысле вершиной архитектурного и строительного мастерства древнего населения края. Они поражают простотой формы, монументальностью и строгим изяществом. Боевые башни Чечено-Ингушетии – высокие образцы техники и строительного искусства того времени. Несколько перефразируя Константина Симонова, высоко оценившего сванские башни, можно сказать, что ингушские башни для своего времени были подлинным чудом человеческого гения, как для нашего столетия новые шаги человека в небо . Особенно величественны башни с пирамидально-ступенчатой крышей. Соотношением высоты и основания (10:1) ингушские башни резко отличаются от других кавказских башен .
Как правило, боевые башни пятиэтажные, но встречаются и в четыре, и даже шесть этажей. Первый этаж нередко служил тюрьмой для пленников, обычно же он являлся закромом для хранения зерна в особом угловом каменном мешке. На втором этаже находились защитники и стража во время осады, так как вход в «воув» был только здесь. На втором этаже находилось имущество осажденных. Третий этаж занимали защитники и их семьи, наконец, все верхние этажи – защитники и наблюдатели.
В основании все башни квадратные, площадью 20-25 кв. м. Кверху стены сильно суживаются и достигают общей высоты 20-26 м. Крыши башен бывают нескольких видов: 1) плоская, с барьером; 2) плоская, с зубцами на углах, увенчанными камнями конической формы; 3) пирамидальная, ступенчатая, с коническим замковым камнем .
Обработка камней и кладка боевых башен производились тщательнее, нежели кладка жилых. Почти на всех боевых башнях сохранилась еще известковая облицовка, что указывает на относительно близкую дату их постройки; особенно свежий вид имеют башни третьего типа, с пирамидальной ступенчатой крышей: например, башня в с. Джерах, которая, кстати, является одной из наиболее крупных в Ингушетии. Площадь первого этажа равна 7×7 м; второго – 6×6, третьего – 5,3×5,3, четвертого – 5×4, и пятого – 4×4 м .
Отличительными признаками многих чечено-ингушских боевых башен, особенно последнего типа, являются «машикули», т. е. маленькие защитные балкончики на верхнем этаже, которые вместе с бойницами на всех этажах служат целям эффективной обороны. Другую особенность этих башен составляют сквозные крупные кресты, сложенные почти на всех сторонах верхней части башен; на них давно уже было обращено внимание исследователей. В.Ф. Миллер отчасти в этих крестах видел влияние христианства, а строительство боевых башен связывал с прошлым грузинским культурным влиянием на ингушей . Ниже мы познакомимся с другими ингушскими памятниками XII-XIV вв., которые блестяще подтверждают это положение видного кавказоведа. Влияние Грузии на народы Северного Кавказа, в том числе и на вайнахов, не заглохло и в более позднее время. Грузинские хроники повествуют о том, что в царствование Георгия V Блистательного (1318-1346 гг.) грузинский католикос Евфимий совершил «инспекторскую» поездку по окраинам и посетил храмы в различных местностях, в том числе и у «народов нахче» (т.е. чеченцев. – Е.К.); по его распоряжению по всем церквам и монастырям были разосланы списки Евангелия . О еще более поздних связях ингушей с христианской Грузией свидетельствуют грузинские надписи на сосудах из храма «Гали-Ерды» в Ингушетии (XVII-XVIII вв., по определению проф. А.Г. Шанидзе) . В связи с этими данными сами по себе изображения крестов на боевых башнях приобретают уже некоторую значимость, являясь косвенными аргументами при суждении о дате их постройки. Ведь эти кресты конструктивно связаны с башнями. Но более важными признаками в этом отношении являются некоторые детали, указывающие на технику обороны боевых башен. В довольно толстых стенах всех этажей, особенно второго (толщиною более 0,5 м), устроен ряд узких сквозных отверстий – щелей, сделанных часто в специальных нишах. Если ширина проема этих бойниц внутри равнялась около 0,5 м, то выходное отверстие не превышало 0,10-0,15 м. В такие отверстия мог пройти только ствол ружья. Сами отверстия так расположены, что должны были защищать подступы к башне со всех сторон. Такие бойницы устроены на высоте выше половины человеческого роста. Стрелять из лука через эти отверстия невозможно. Они очень малы, в проем не втиснется человеческое плечо, но вполне пригодны для стрельбы из ружей. Следовательно, время сооружения боевых башен, где имеются эти ниши и отверстия, не может быть датировано раньше времени применения на Северном Кавказе огнестрельного оружия, как это делает X.Д. Ошаев, относя боевые башни к XIII–XIV вв.
Если у большинства европейских народов, в том числе и у русских, огнестрельное оружие появилось в XIV–XV вв. и стало повсеместно распространяться в XVI в. , то в XV–XVI вв., можно полагать, оно могло быть известно и в глухих ущельях Кавказа. Тем более что и в Грузии, по последним исследованиям П.П. Закарая, влияние появления огнестрельного оружия на башенное строительство заметно уже с XVI в. Во всяком случае в начале XVII в. русские послы, направлявшиеся в Грузию через Ингушетию, видели уже «у горских и турских людей пищала и луки, и сабли, и копье» .
Характерно, что сооружение боевых башен местное население определяет приблизительно тем же временем. В работах В.Ф. Миллера , П.С. Уваровой и других содержатся сведения, указывающие, что те или иные боевые башни были выстроены предками местного населения лет 150-200 тому назад. За время многолетних экспедиционных работ в горной Чечне, Ингушетии и Северной Осетии нам приходилось слышать от стариков и более глубокие даты. Иногда же время сооружения боевых, наиболее хорошо сохранившихся башен определяется эпохой царствования грузинского царя Ираклия (имя довольно популярное среди ингушей) .
Проф. Г.А. Кокиев в своей работе «Склеповые сооружения Северной Осетии» датирует осетинские боевые башни XIV в., временем обострившихся взаимоотношений между осетинами и кабардинцами. Эта датировка серьезно обоснована. Она подтверждается и датой (XIV–XV вв.) множественных кабардинских курганов в предгорной зоне Северного Кавказа. Кроме того, осетинский тип боевых башен без пирамидальных перекрытий, как у ингушей, более архаичен. Все башни этого типа, имеющиеся в Ингушетии, худшей сохранности, нежели башни с пирамидальной крышей. И если время возникновения этого наиболее законченного и совершенного типа ингушских башен определять XVI–XVII вв., то башни с плоским перекрытием должны быть отнесены к более раннему периоду. Время сооружения сванских боевых башен также определяется XV-XVI вв. Башни и оборонительные комплексы в соседних, северных районах Грузии датируются XVI и началом XVII в. Косвенным аргументом для датировки ингушских боевых башен служит наличие в Ананурском замке на Военно-Грузинской дороге одной боевой башни специфически ингушского типа; она могла быть сооружена только после постройки рядом стоящего большого купольного собора, воздвигнутого в 1689 г. Уже в наше время П.П. Закарая попытался уточнить датировку этой башни, объявив ее грузинской . Но с его датировкой – не позднее XVI в. – никак нельзя согласиться, тем более приписывать ей грузинское происхождение. Индивидуальность именно ингушских башен признают С.И. Макалатия, А.И. Робакидзе, В.И. Марковин. Последний в 1961 г. имел возможность описать такую же небольшую башню-минарет в с. Эткали (в Чечне) и доказать ее позднее и местное происхождение .
Весьма важным основанием для датировки боевых башен Ингушетии являются надземные склепы с пирамидальной крышей, с абсолютной точностью воспроизводящие верхние этажи боевых башен . Могильный инвентарь этих склепов с остатками шелковых иранских тканей датируется XV-XVI вв. и позднее, вплоть до XVIII в.
Все данные указывают на то, что строительство наиболее ранних типов ингушских боевых башен, как и у других горцев Северного Кавказа, могло возникнуть не ранее XIV–XV вв. и продолжаться вплоть до XVIII в., что не раз подтверждалось свидетельствами стариков, упоминавших конкретных лиц из своих предков, при ком была сооружена та или иная башня.
Приблизительно к этому же периоду относится и появление на ингушской территории замковых сооружений и разного рода заградительных стен. Эти оборонительные комплексы возникли в тех же исторических условиях, что и боевые башни.
«Замки» являются комбинированными сооружениями, состоящими из нескольких жилых, а нередко и двух-трех боевых башен. Уникальным объектом такого рода является башенный комплекс в с. Эрзи, еще в 20-х годах нашего столетия состоявший из 16 боевых башен . Естественно, они сохраняют в себе характерные особенности как жилых, так и боевых башен. Исключением является один «замок» в с. Эгикал, состоящий почти из одних жилых, но хорошо укрепленных башен. Своеобразная бесплановость, как будто наблюдающаяся во внутреннем расположении замковых построек, имеет свое преимущество. Многочисленные углы, тупики, выступающие за общую линию, отдельные выступы стен, обусловленные особенностями рельефа местности, – все это улучшало систему обороны осажденных.
Воздвигались «замки» по заранее обдуманному плану. Обыкновенно они сооружались на площадках, имеющих стратегическое значение. Это были или утесы, круто обрывающиеся с трех сторон, к которым можно пробраться только по узкой тропе по хребту утеса (как в с. Горак), или оконечности небольших горных кряжей (как в с. Фалхан), где подступы к воздвигнутому «замку» прикрывались двумя боевыми башнями.
Нередко «замки» занимали огромную по местным масштабам площадь. Так, например, «замок» Точиевых в с. Мецхал расположен на площади, равной 795 кв. м.
Такой «замок», состоящий из шести башен жилых и одной боевой, мог вместить в себя не одну семью, а целую фамилию с многочисленными родственниками. Великолепный многобашенный комплекс в с. Эрзи принадлежал 14 фамилиям – тейпам . Но замковое сооружение имело далеко не каждое горное селение.
Погребальные сооружения. Видное место среди архитектурных объектов горной Ингушетии занимают памятники погребального характера. Они делятся на три основные группы. Первую составляют подземные склепы, вторую – полуподземные. Третья группа объединяет подземные склепы, называемые чечено-ингушским населением «кашами». К погребальным памятникам относятся также разного рода каменные ящики и грунтовые могилы.
В отличие от третьей, наиболее многочисленной и разнообразной группы, памятники первой и второй групп известны пока в меньшем числе. Наиболее известными могильниками, состоявшими из подземных и полуподземных склепов, являются погребальные холмы у селений Шуан («Мохде» или «Райский курган»), Салги (урочище «Магате») и Бишт (холм севернее селения). Кроме того, подобные склепы известны у селений Кяхк, Евлой, Тумгой, Дошхакле, Верхний Алкун и в окрестностях селений Галашки и Мужичи .
Наиболее типичными и лучше изученными являются склепы у селений Шуан и Салги. За исключением Биштовского, обычно один и тот же могильник содержит как подземные, так и полуподземные склепы. Подземные склепы отличаются от полуподземных только тем, что они совершенно скрыты в земле, тогда как вторые своей фасадной стеной выступают из земли (обычно по склону). Сложены они из дикого местного камня. Нередко стенками склепов служили каменистые отроги и расщелины скал, искусно прикрытые плитами. Длина подобных склепов колеблется от 2,5 до 4 м, ширина от 1,5 до 2 м при высоте более 1 м. Средняя площадь 6-8 кв. м. Крыша склепов состояла из набегающих друг на друга плит и камней, образующих как бы незаконченный полусвод. Сверху клались толстые плиты, и склеп засыпался землей. Ориентировка склепов различная, как правило, выходами по склону холма или отрога.
Входом в такой склеп служило квадратное отверстие (лаз) в фасадной стене со сторонами размером около 0,5 м. Через такие лазы втаскивались покойники.
Почти все подобные склепы оказываются уже ограбленными, поэтому довольно трудно восстановить картину их первоначального состояния, тем более что природа, в свою очередь, довершила то, что не было окончательно разрушено и похищено человеком. От всех истлевших костяков остались лишь плохо сохранившиеся черепа. И все же по ряду данных можно судить и о типе этих усыпальниц, о характере погребального инвентаря и о времени бытования этих объектов.
Как подземные, так и полуподземные склепы являются коллективными усыпальницами, содержащими нередко от одного до трех десятков костяков, при которых в большинстве случаев сохранился кое-какой могильный инвентарь. Еще до детального анализа этого инвентаря будет уместным проследить генетическую связь между отдельными основными видами погребальных памятников, начиная от подземных могил и кончая боевыми башнями.
Исследователи давно уже обратили внимание на одну характерную черту горской архитектуры – ступенчатое строение крыш древних сооружений. Некоторые авторы без достаточных оснований видели в этом влияние восточной культуры Передней Азии и даже архитектуры пагод Центральной Азии .
Успешно проследил эволюцию горских архитектурных форм Л.П. Семенов, установивший, что «ступенчатое построение кровли надземных памятников, не восходящих, вероятно, далее XIV в., связано с аналогичным устройством более древних местных памятников – подземных склепов, из которых впоследствии развились полуподземные и еще позже – надземные склепы» .
Действительно, ступенчатая (чешуйчатая) крыша подземных камер склепов типична для очень ранних памятников весьма обширной территории Кавказа, относящихся еще к эпохе VI-Х вв.
Позднее, до XIV в., стали сооружаться подземные, а затем и полуподземные склепы. Около XIV в. появляются надземные двускатные ступенчатые склепы и, наконец, не ранее XV в. стали воздвигать надземные четырехгранные склепы и боевые башни со ступенчатой крышей. Эти памятники и завершают развитие местной архитектуры. Я полностью разделяю склеповую классификацию Л.П. Семенова и основанную на ней периодизацию. Правильность этой периодизации вполне подтверждается анализом могильного инвентаря, найденного в этих склепах.
В последнее время стала известна иная точка зрения на генезис средневековых склеповых сооружений Северного Кавказа. Она принадлежит Л.Г. Нечаевой, которая исходную форму каменных полуподземных склепов видит в сармато-аланских катакомбах. По ее мнению, склеп – это не что иное, как катакомба, «воспроизведенная в камне» . Этот взгляд не кажется мне обоснованным наличным материалом. Он в корне противоречит стройной и хорошо аргументированной классификации Л.П. Семенова и последним данным о возникновении на Кавказе склеповых сооружений еще в эпоху бронзы . Вот где лежат местные истоки этой формы погребальных сооружений.
В связи с обсуждаемым вопросом о генезисе склеповых сооружений на Северном Кавказе необходимо хотя бы кратко остановиться на причинах, вызвавших их к жизни. Многими авторами, изучающими древние культуры Кавказа, неоднократно подчеркивалась специфика местных условий, прежде всего каменистость почвы, острый недостаток земли, что заставляло жителей каждый мало-мальски сносный земельный участок использовать под пашню, а не под кладбище. И это вполне естественно. С возрастающей же плотностью населения в средневековую эпоху (судя по остаткам населенных пунктов) эти местные особенности должны были сказываться все острее. Они и породили сооружение именно надземных склепов.
Только при учете этих обстоятельств становится понятным появление почти во всех горных районах Северного Кавказа в середине II тысячелетия н.э. многочисленных надземных склепов-усыпальниц в несколько ярусов, служивших местом последнего упокоения целым фамилиям горцев, состоящим из нескольких десятков человек, умещавшимся на 9-10 кв. м. Такой способ захоронения умерших значительно экономил земельную площадь, в которой средневековые горцы ощущали особо острую нужду. Аспирантом М.Б. Мужухоевым в 1969 г. в одном пятиярусном склепе у с. Оздне было зафиксировано до 190 погребенных. Какую огромную площадь нужно было бы использовать для захоронения их в земле!
И, конечно, не случайно все эти надземные и многоярусные «каши» (у чеченцев и ингушей), «дзападзы» (у осетин-тагаурцев), «обаи» (у дигорцев) и «кашенэ» (у балкарцев) возникли в высокогорной зоне Центрального Кавказа. Обычно они располагались на непригодных для пахоты участках. Они были вызваны к жизни в первую очередь невероятной земельной теснотой в горах. И глубоко прав был В.Ф. Миллер, объясняя этими чисто экономическими мотивами многоэтажность и разновременность средневековых могильников Кавказа. «При крайней тесноте для живых людей нельзя было отводить много места для мертвых», – писал он в I томе «Материалов по археологии Кавказа» . Этот довод признавался И.Ф. Грабовским, Г.А. Кокиевым и другими исследователями .
Какими-либо религиозными мотивами, скажем, влиянием зороастризма, о чем говорил в свое время М.М. Ковалевский, или иным воздействием появление многоярусных надземных склепов не объяснишь. Ибо следов этих влияний в горах не установлено . А склепы возникли только в высокогорных районах края. Культом мертвых этого тоже не объяснишь, так как последний существовал и раньше. Кроме того, его нельзя приурочивать только к горной зоне. Это – повсеместное явление в первобытной религии .
Что же представляет собою содержимое этих погребальных сооружений?
Как в подземных, так и в полуподземных склепах обряд погребения совершенно одинаков. Умерших женщин и мужчин укладывали на полу рядами на спине, ногами к входу, с руками вытянутыми вдоль туловища или сложенными у пояса. В головах ставились кувшины из хорошо отмученной и прекрасно обожженной глины, сделанные на гончарном круге. Поэтому все сосуды ярко-красного цвета, покрыты линейным и волнистым орнаментами. Иногда кувшины находились в нишах стен склепов.
Обычный инвентарь этих погребений составляли предметы быта, оружие, украшения. Они и могут служить серьезным основанием для датировки самих склепов. Найденные в погребениях стрелы – черешковые, с длинными стержнями для насадки, по преимуществу ромбовидные и листовидные. Такие типы наконечников стрел имели широкое распространение на территории Восточной Европы, в том числе и на Кавказе, в период, предшествовавший татаро-монгольскому нашествию, и позднее . Что же касается крупных плоских стрел с ромбовидной боевой частью, то они широко применялись еще в X-XII вв. В целом подобные наконечники стрел характерны для XII-XIV вв. В большом количестве находятся в склепах железные ножи разных размеров с короткой рукоятью, железные поясные пряжки в виде прямоугольников и овалов с язычком-перекладиной, различные железные ножницы с дужкой или кольцом на конце. Реже встречаются серебряные пряжки от поясного набора, украшенные ромбовидным чеканным орнаментом.
Довольно широк ассортимент женских украшений, прежде всего бус, серег и височных подвесок. Преобладают стеклянные бусы сине-зеленого цвета и коричневые, имеющие круглую, овальную, чечевицеобразную форму, немало бус сделано из цветной глинистой композиции, покрытой узорами. Эти бусы круглые и бочкообразные. Сердоликовых бус (мелких овальных) встречается мало. Очень редки янтарные бусы в виде плоских кружков.
Более разнообразный ассортимент составляют серьги и височные подвески.
Серьги. К простейшему типу серег относятся бронзовые и серебряные проволочные серьги с верхним незамкнутым кольцом и стержнем, заканчивающимся цветной бусиной или полым металлическим шариком.
К более редкому типу серег, встречающихся в аналогичных памятниках почти всего Северного Кавказа, относятся золотые и серебряные серьги из прочного стержня с незамкнутым кольцом. Нижняя часть такой серьги представляет собой стержень, перевитый тонкой проволокой, или столбик, состоящий из припаянных друг к другу мелких шариков; на конце такой серьги обычно припаяны 3-5 и более крупных шариков . Этот тип серег ведет свое происхождение со времени заката кобанской культуры и является лучшим подтверждением живучести архаических черт древней местной культуры, проявляющихся в столь поздних формах.
Дальнейшим усложнением этого типа серьги является проволочная серебряная или бронзовая серьга с незамкнутым верхним кольцом и обвитым проволокой стержнем, на котором укреплен покрытый зернью полый крупный шарик.
Височные подвески. Наиболее распространенным типом височных подвесок являются бронзовые и серебряные подвески, давно известные по богатому погребению из Махческа ; являясь наиболее поздним вариантом развития этого типа украшений, они все же сохраняют архаические черты серег и подвесок, типичных еще для культуры алано-хазарского времени, VI–X вв.
Зеркала. Из наиболее характерных предметов, встречающихся в подземных и особенно в полуподземных склепах, следует упомянуть еще круглые плоские со слабыми закраинами зеркала; сделаны они из бронзы или металлического сплава и известны почти повсеместно на Северном Кавказе . Внутренняя сторона их обычно покрыта геометрическим (крестообразным, радиальным) орнаментом.
Существующие в литературе датировки наиболее ранних ингушских могильников в основном подкрепляются анализом рассмотренного материала. Мнение Л.П. Семенова о времени постройки и использования этих склепов уже изложено. В.Ф. Миллер, произведший небольшие раскопки полуподземных склепов у «Мохде» и близ замечательного грузинского храма «Тхаба-Ерды» (в верховьях р. Ассы, близ с. Хайрах), высказал мнение об одновременности существования могильников и построения храма .
Ошибочную же дату сооружения храма «Тхаба-Ерды» (IX в.) В.Ф. Миллер привел, опираясь на консультацию у Д.3. Бакрадзе, утверждавшего, что храм был сооружен в 830 г. А.Н. Генко еще в 1930 г. усомнился в правильности столь ранней даты .
В настоящее время датировка храма «Тхаба-Ерды» подверглась пересмотру и уточнению. Проф. А.Г. Шанидзе на основании анализа эпиграфических памятников, в свое время найденных в храме, полагает, что храм «Тхаба-Ерды» должен датироваться не раньше XII в. Это мнение полностью разделял Л.П. Семенов и другие исследователи. Косвенным образом эта дата подтверждается и рукописью Псалтыря из храма, по характеру грузинского письма определяемого XI-XII вв.
Позднее и мне в специальной статье удалось доказать, что первоначальный вид храма «Тхаба-Ерды» имел облик явно грузинского архитектурного памятника и что сооружен он мог быть не ранее XII в., скорее всего при Давиде Строителе, когда впервые централизованное Грузинское государство стало активно включать в сферу своего влияния и горцев Северного Кавказа. Современный же вид храм получил после некоторой перестройки местными малоквалифицированными мастерами . Эта датировка, действительно, вполне применима к окружающим древним могильникам, которые и В.Ф. Миллер считал принадлежавшими к однородной и одновременной культуре, хотя и датировал IX в. Но любопытно, что П.С. Уварова те же ингушские подземные могильники относила к XII-XIII вв. К этому же периоду подобные осетинские склепы относил и Г.Л. Кокиев . Свои выводы он достаточно убедительно аргументировал анализом архитектурных форм склеповых сооружений и их связью с архитектурой башен и древних церковных зданий на территории горной Чечни, Ингушетии и Осетии. Правильность этого заключения была подтверждена и последующими работами проф. Л.П. Семенова .
Сравнительный анализ самого археологического материала из подземных и полуподземных склепов позволяет дополнительно уточнить приведенную датировку и обосновать ее археологически.
Так, например, красные глиняные сосуды, орнаментированные линейным и волнистым орнаментом (прием, широко распространенный и весьма типичный для XII-ХIV вв.) , иногда имеют грузинские надписи, датируемые проф. А.Г. Шанидзе временем «не древнее XII-XIV вв.». Таковы сосуды из склепов «Магате», «Мохде» и др.
В подобных же сооружениях, известных и в Северной Осетии, эти сосуды находились вместе со стеклянными синими и зелеными пластинчатыми браслетами, которые подтверждают эту дату . Как известно, пластинчатые цветные, реже витые, браслеты довольно обычны в женских погребениях ряда районов Восточной Европы XI-XIII вв., начиная от городских и сельских пунктов Древней Руси и кончая Тмутараканью и Херсонесом . Известны они и на Кавказе.
В Закавказье, например, керамика, орнаментированная линейным и волнистым узорами, обычно встречается вместе с богатой поливной керамикой, относящейся к периоду царствования грузинской царицы Тамары, т.е. к XII-XIII вв. Она известна из раскопок Дманиси, Ани, Старой Ганджи и других городов Закавказья времени домонгольского нашествия.
Так же часто встречаются в Закавказье и на Северном Кавказе в памятниках изучаемой эпохи предметы вооружения в виде копий и стрел.
Различные части поясных наборов, бронзовые зеркала и особенно женские головные украшения (серьги и височные подвески), встречаемые в ингушских подземных и полуподземных склепах, имеют себе многочисленные аналогии в склепах Чечни, Северной Осетии, Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии, в подкурганных погребениях типа Белореченских на Кубани . Например, в Даргавсе (Северная Осетия) простейшие типы серег были найдены в подземных коллективных склепах вместе со стеклянными браслетами, время бытования которых на Кавказе также определяется XI–XIII вв.
Чеченские полуподземные склепы, обследованные В.И. Марковиным в 1961 г. у с. Какадой и у хут. Дере (Пакоч), также содержали украшения с русской и татарской серебряными монетами XIV в. Обследованные там же каменные ящики оказались синхронными склепам .
Другие категории предметов из склепов – пряжки, бляшки, ножницы и женские украшения – найдены и в курганах Северо-Западного Кавказа. Они тождественны перечисленным ингушским и чеченским и также датируются золотоордынскими монетами. Таков же инвентарь подкурганных погребений, вскрытых Н.И. Веселовским в 1896 г. у станицы Белореченской , в 1900 г. у станицы Ульской и в других местах. Время Белореченских курганов точно определяется найденными в них золотоордынскими монетами XIV и начала XV столетия . Детальный анализ всего инвентаря из этих курганов и их историческая интерпретация приведены в работе В.П. Левашевой .
XIV веком датируются и известные Махческие могилы (Северная Осетия), инвентарь которых весьма близок к некоторым вещам из ингушских полуподземных склепов (серебряные височные подвески) . Такие же серьги и височные подвески известны из склепов Кобана и из могильников Лизгора (Северная Осетия), которые П.С. Уварова именует «могильниками новейшего времени» .

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
You can follow any responses to this entry through the RSS 2.0 feed. Both comments and pings are currently closed.

Comments are closed.