Понедельник, Июнь 12th, 2017 | Автор:

Весьма важные для датировки ингушских склепов результаты были получены Л.П. Семеновым в 1937 г. при исследовании хорошо сохранившегося подземного склепа у с. Шуан. В числе обычного могильного инвентаря была найдена восточная монета с отверстием для подвешивания. По определению нумизмата Государственного Эрмитажа А.А. Быкова, монета – татарская, битая в начале XIV в. Она была первой монетной находкой, сделанной в горной Ингушетии. Значение этой монеты, как и монет, обнаруженных в чеченских склепах В.А. Марковиным, состоит в том, что ими довольно часто подтверждается поздняя дата сооружения полуподземных склепов на Северном Кавказе, в частности на территории Чечено-Ингушетии.
Таким образом, даты ингушских подземных и полуподземных склепов, устанавливаемые по археологическому материалу, вполне совпадают с датировкой, основанной на архитектурном анализе самих склепов; по наличию же в полуподземных склепах бронзовых зеркал с растительным орнаментом и височных подвесок сложного типа (4), этот тип склепов следует считать более поздним, получившим наибольшее распространение не ранее XIV в., в то время как подземные коллективные склепы возможно датировать XI–XIII вв. н. э.
Переходя к рассмотрению второй группы памятников погребального характера горной Ингушетии – надземным склепам, следует заметить, что они также являются достоянием не только ингушской территории. Многими авторами отмечалось, что «около каждого аула взору исследователя представляется как бы другой аул из разнообразных по форме и по величине домиков. Это – местный некрополь» .
Разнообразные надземные склепы, сложенные из плит и камней, составляют любопытную особенность многих национальных районов Северного Кавказа и нагорного Закавказья. Время сооружения их – период позднего Средневековья. Существует мнение, что эту категорию памятников следует связывать с архитектурой мусульманского Востока, с такими, например, памятниками, как «усыпальница дервиша» во дворце ширван-шахов в Баку (XV в.), мавзолей близ с. Ходжалы, и др. Тезис, на мой взгляд, трудно доказуемый, поскольку распространение ислама именно в горных районах не только Ингушетии, но даже и Чечни археологически прослеживается не ранее XVII в. Других же, более ранних данных об этом пока нет. Высказанный А.И. Шамилевым тезис о распространении ислама среди горных чеченцев и ингушей с XIV-XV вв. с севера ни на чем не основан и противоречит наличным материалам из горных районов .
Все ингушские надземные склепы по внешним признакам можно подразделить на пять групп. Первую составляют склепы с квадратным основанием и пирамидальной ступенчатой крышей в несколько ярусов (до четырех). Внешне они очень напоминают верх боевой башни ингушского типа. Во вторую группу входят всего два склепа с квадратным основанием и пирамидальной, но гладкой крышей (склепы у селений Фуртоуг и Джерах). К третьей относятся склепы с прямоугольным неравносторонним основанием и двускатной ступенчатой крышей, внешне очень напоминающие русские крестьянские избы.
Четвертую группу образуют подобные же двускатные склепы, но сопровождающиеся поминальными камерами, открытыми с фасада. Такие склепы довольно редки в Ингушетии. По одному склепу имеется в селениях Эрзи, Эгикал, Хамхи, Таргим и Вовнушки.
И наконец, в пятую группу объединяются надземные склепы с круглым основанием и конусообразным верхом, иногда покрытым «гуртами» (выступающими хребтами). Эти склепы также довольно редки. Они известны в селениях Фуртоуг, Джерах, Эрзи, Мецхал, Лейми, Эгикал, Таргим, Вовнушки .
Обыкновенно надземные склепы живописно разбросаны вблизи горного селения. Все они сложены из грубо отесанных камней на извести и покрыты известковой желтоватой облицовкой; ориентированы по сторонам света углами или стенами. В фасадной стене каждый склеп обязательно имеет небольшое окно – лаз (со сторонами около 0,5 м) на высоте около 1 м от земли. Высота склепов колеблется от 3–4 до 5–6 м. По последним данным, у с. Оздне обнаружен склеп, имеющий 5 ярусов и всего 2 лаза . В основании длина сторон склепа варьирует от 2 до 4 м. В зависимости от числа ярусов лазы располагаются по всем сторонам склепа, служа входом в каждый ярус. Крыши всех склепов, даже двускатные, завершаются вертикально поставленными массивными замковыми камнями.
В стенах склепов (особенно квадратных в основании) нередко встречаются маленькие квадратные отверстия, выбитые в шахматном порядке (у с. Эгикал), или прорезное схематическое изображение человека (у с. Лежг) и другие сквозные отверстия, обеспечивающие вентиляцию. Довольно часто на облицовке склепов встречаются отпечатки кисти рук, как резонно предполагают, строителя склепа . Стены некоторых облицованных склепов покрыты схематическими рисунками, иногда групповыми изображениями, исполненными красной краской, очевидно охрой. Такова сцена охоты на оленей на склепе в с. Эгикал, концентрические круги на облицовке склепа в с. Лейлаг и др.
Все надземные склепы многоярусны, имеют от 2 до 4 ярусов. Перекрытия между ярусами сделаны из нетолстых деревянных брусьев или плах, на которые укладывают покойников. Все ярусы, особенно в нетронутых склепах, заполнены покойниками, лежащими рядами, буквально «штабелями». Высокогорный сухой воздух на высоте около 1000–1800 м над уровнем моря, не зараженный миазмами, вызывающими разложение трупов, чрезвычайно способствует естественной мумификации трупов. Здесь же в склепах встречаются покойники (чаще всего – дети), положенные в деревянные колоды (гробы) и небольшие ящики (люльки). По могильному инвентарю они не отличаются от других, лежащих на деревянных настилах. На основании имеющихся данных нельзя уверенно сказать, в какой последовательности шло заполнение ярусов умершими. Как будто в нижних ярусах встречаются более ранние погребения, чем в верхних, но нередко и тут можно встретить покойника в костюме современного горца (черкеска, кинжал, папаха и т.д.). Поэтому всей этой категории погребальных памятников пока приходится давать суммарную характеристику. Все погребенные лежат вытянуто, плотно друг к другу. Женщины одеты в длинные платья-рубахи с неглубоким разрезом на груди. Нижнее платье – с короткими рукавами из грубого белого холста. Верхнее (на некоторых женщинах) – из шелковой цветной материи с длинными рукавами, с маленькими металлическими пряжками и пуговицами на груди. Нередко встречается и третье платье, сшитое из плотной грубоватой шерстяной ткани собственного производства. Это платье также имеет длинные рукава и разрез на груди, застегивающийся пуговицами. Все верхние платья, особенно шелковые, обычно имеют яркие цвета: красный, синий, зеленый, оранжевый. Кроме рубах и платьев, женщины имели шаровары из холста или из тонкой шерстяной материи. Ноги были обуты в чувяки или сапожки на мягкой подошве из цветного сафьяна.
Головы украшали высокие головные уборы в виде конька, сделанные из красного войлока или плотного сукна. Этот парадный головной убор, называемый «кур-харс», носился только богатыми женщинами. Надевался он на голову так, чтобы конец приходился на лицевую сторону. Под коньком пришита тонкая круглая выпуклая серебряная бляха от 3 до 5 см в диаметре. Спускаясь на затылок плотным прямоугольником, расшитым шелком, «кур-харс» закреплялся на шее лентами. Существующее мнение о том, что «кур-харс» был достоянием всех ингушских женщин (X.Д. Ошаев), не подкреплено полевыми наблюдениями. Богатая отделка «кур-харса», конечно, была доступна только богатым родам.
Головы женщин украшали массивные плоские медные или бронзовые и серебряные височные восьмилопастные кольца, типологически очень близкие известным славянским, радимическим семилучевым и особенно вятическим семилопастным кольцам. У шеи находились низки, состоящие из набора разнообразных бус: сердоликовых, стеклянных и из цветной пасты. На пальцах рук надеты иногда по нескольку бронзовых и серебряных колец и перстней с глазками из цветного стекла. Талию опоясывал кушак из шелка или холста, к которому привязывались железные ножницы, а также сумочки с шелковыми цветными нитками, иглами и наперстками, деревянные гребни и очень редко стеклянные зеркальца в деревянной оправе. Истоки всего этого набора могильного инвентаря прослеживаются повсеместно на Северном Кавказе еще в XIV-XVI вв.
Мужчины были одеты в длинные до колен кафтаны или халаты, в большинстве случаев также из цветной шерстяной ткани. Обычно на мужчинах две одежды. На ногах широкие шаровары из грубой шерстяной ткани, вобранные в мягкие козловые сапоги («ноговицы»), иногда ноги обвиты обмотками. Довольно часто на головы мужчин надеты мягкие стеганые шапки. Нередко встречаются покойники и в меховых барашковых шапках, очевидно более позднего времени; они одеты уже в черкески с газырями. На пальцах рук у многих погребенных мужчин – массивные бронзовые кольца. Каждый покойник опоясан одним, иногда двумя кожаными поясами с железными и бронзовыми пряжками; тонкие пояса украшались серебряными и бронзовыми наконечниками и бляшками. На поясах обычно висят кисеты из кожи с огнивом, кресалом и трутом. Среди обычных кресал находились и крупные, в виде уплощенных фибул. К каждому поясу подвешены небольшие железные ножи с деревянными и костяными рукоятками, заключенными в кожаные ножны; очень редки сабли (шашки). Гораздо реже, и преимущественно в более поздних погребениях, встречаются кинжалы современного кавказского типа, но грубой работы. Как правило, всегда, но в ограниченном количестве встречаются железные наконечники копий стрел (поздней ромбической формы), луки и деревянные круглые небольшие щиты, обтянутые кожей, внешне напоминающие хевсурские. Ранние типы этого ассортимента вещей бытовали на Северном Кавказе и в XIV–XVI вв.
В этих же надземных склепах встречаются в значительном числе различные деревянные сосуды: чашки, миски, кружки, кубки. Все они сделаны из мягких пород дерева, преимущественно из липы, но уже на примитивном токарном станке. На них сохранились явные следы вращения сосудов в процессе изготовления. Во многих сосудах сохранились высохшие остатки пищи.
В числе прочего инвентаря этих склепов находились деревянные резные коробки, трехструнные балалайки («пандыр»), мало отличающиеся от подобных ингушских музыкальных инструментов недавнего прошлого. Струнами служили конский волос или тонкие жилы животных. Нередко в этих склепах можно встретить деревянные и костяные «газыри» (футляры-трубки) для хранения зарядов пороха и самодельных пуль и пороховницы. Эти предметы обычно встречаются в склепах, содержащих погребенных в черкесках.
Этим в основном исчерпывается могильный инвентарь ингушских надземных склепов. Он свидетельствует о довольно долгом использовании этих склепов в качестве погребальных сооружений.
Оставляя в стороне явно поздний материал, восходящий к XVIII в. и позднее (меховые шапки, папахи, различные замки, наперстки и т.п.), рассмотрим несколько категорий вещей из ингушских надземных склепов, безусловно относящихся ко времени сооружения последних.
Из хорошо датированного материала раньше всего следует указать на находки иранских шелковых тканей. Два таких прекрасных образца (кусок ткани и мешочек) были обнаружены экспедицией ГИМ в 1938 г. в надземном двускатном склепе близ с. Хамхи. По определению Л.И. Якуниной, это ткани иранского происхождения и относятся к XV–XVI вв.
Как выясняется, некоторые предметы, встречаемые в ингушских «кашах», являются типичными только для чечено-ингушской территории и с достаточным основанием позволяют считать их племенными признаками ближайших предков вайнахского или чечено-ингушского народа. Это – описанный выше женский головной убор «кур-харс» и женские серебряные и бронзовые височные кольца. Проведенными в Ингушетии работами установлено, что «кур-харсы» обычно находятся только в пирамидальных склепах, квадратных в основании и со ступенчатой крышей. В предшествующих им по времени возникновения двускатных склепах «кур-харсы» не зафиксированы.
Как мы уже знаем, время появления наиболее совершенного типа кавказских надземных могильных сооружений – пирамидального склепа – определяется XVI–XVII вв. Им как бы завершается строительное мастерство кавказских народов позднего Средневековья. Этим временем и может определяться бытование у ингушских женщин «кур-харсов». Эта дата находит подтверждение в свидетельствах русских послов, направлявшихся через ингушские земли к грузинскому царю Теймуразу I в первой половине XVII в. Проходя «кабаки горских владельцев», русские послы отметили, что «дворы у них в горах каменные. А ходят мужики по-черкаски, а жонки носят на головах… что роги вверх в пол-аршина» . Подобные женские головные уборы не известны в соседних районах и, очевидно, носились в недалеком прошлом только ингушскими женщинами. Это было замечено еще Клапротом, отметившим, что эти оригинальные женские головные уборы составляют характерную черту кистинских, т. е. ингушских, женщин .
То же самое можно сказать и о женских височных кольцах, входящих в могильный инвентарь погребенных в пирамидальных и двускатных склепах. Височные кольца бывают бронзовые, серебряные и из сплава (биллоиовые); они обычно штампованные, иногда литые. Состоят из пластинчатой или проволочной дуги для прикрепления к головному убору или к волосам и широкой месяцевидной пластинки, составляющей одно целое с дугой; один конец дуги не смыкается с пластинкой. Нередко они вдевались в мочку уха. Наружная поверхность пластинки покрыта разнообразным насечным орнаментом: геометрическим, близким к растительному, и крестиками. Вероятно, этот тип височных колец являлся излюбленной формой украшений горянок. Вполне допустимо предположение, что прототипом этого вида колец были простейшие иранские бронзовые рельефные височные кольца из Решта, датируемые XII в. Дальнейшее развитие формы этого простейшего типа ингушских височных колец (без выступов) идет по пути усложнения нижней части кольца в виде пластины: внутренний край пластины сравнительно слабо изменяется, но внешний обычно украшается рядом округлых выступов, иногда настолько значительных, что их с полным правом (по аналогии со славянскими) можно назвать лопастями. Обычно их восемь, очень редко семь и даже шесть.
Коллекция этих височных колец, собранная экспедициями Л.П. Семенова, состоит из 19 экз. восьмилопастных колец и включает по одному семилопастному и шестилопастному. Несколько экземпляров собрал в 1966 г. и В.И. Марковин . Сейчас известно более 20 разных восьмилопастных колец. Они имеют по два отверстия или глубоких выреза. Размеры этих украшений варьируют в среднем от 4 до 9 см в высоту . Таким образом, у вайнахских женщин бытовали пластинчатые восьмилопастные и семилопастные височные кольца.
Кольца с резко выступающими лопастями представляют собой уже наиболее сложный тип ингушских височных колец; он является наиболее распространенным типом женских украшений во всех районах Ингушетии. Из других районов Кавказа подобные женские украшения известны в небольшом числе на территории Чечни и Дагестана .
Женские серьги, типологически близкие к височным кольцам из ингушских склепов позднего Средневековья, до последнего времени бытовали у женщин горных селений Чечено-Ингушской АССР. Пока нет оснований приписывать происхождение самого типа этих украшений местной среде. Ближайшей родиной ингушских височных украшений, очевидно, следует считать Дагестан, издавна известный своими художественными изделиями. Туда прототипы их в ранний период могли быть занесены и из более южных районов Кавказа и Ирана вместе с другими элементами арабской культуры (височные украшения из Решта). Любопытно, что ни в Закавказье, ни в Осетии, ни в Кабардино-Балкарии, ни далее на запад такие украшения не известны. Но производство их, по-видимому, было освоено уже ингушскими средневековыми мастерами. Эту форму украшений женского головного убора (по аналогии со славянской) можно считать этническим признаком и приписывать населению определенного района, в частности горной Ингушетии. Возможно позднее, при углубленном изучении более массовых находок этих височных колец, удастся выделить варианты их и связать с отдельными ингушскими племенами.
Как было отмечено, ингушские височные кольца очень сходны и с известными славянскими семилопастными женскими украшениями XII–XIII вв., в особенности с вятическими . В литературе высказаны два мнения по вопросу о происхождении славянских семилопастных колец. Мнение Н.П. Кондакова основано на мнимом сходстве этих колец с византийскими колтами . Второе мнение принадлежит В.И. Сизову ; оно основано на тщательном изучении техники изготовления и особенно орнамента на этих украшениях в сопоставлении его с арабскими орнаментами. Проф. А.В. Арциховский , подробно разобрав обе эти гипотезы, отдал предпочтение мнению В.И. Сизова. В подтверждение арабского происхождения этих колец А.В. Арциховский ссылался на свидетельство Б.А. Куфтина о сходстве славянских семилопастных колец с подобными же подвесками, изготовленными ювелирами среднеазиатских городов. Действительно, в бытность свою в Средней Азии в 1931 г. мне также приходилось видеть в продаже на местных рынках и наблюдать на женщинах-узбечках из кишлаков Ташкентского района серебряные серьги и височные подвески, по форме весьма близкие к семилопастным славянским и ингушским украшениям. Типологически близкие серебряные височные подвески я видел в 1968 г. и в музее г. Душанбе.
Как попала эта форма к вятичам? Это – другой вопрос. Но наличие подобных женских височных колец в районах с мусульманским населением, где влияние культуры арабов издавна проявлялось в разных формах, вряд ли случайно, особенно если учесть бытование в XII в. простейшей формы в Иране. Все это позволяет теперь теорию об арабском происхождении этих украшений считать достаточно обоснованной и наиболее убедительной. Этот взгляд полностью разделял и Л.П. Семенов.
Составляя наряду с «кур-харсами» один из отличительных признаков материальной культуры ингушей XV-ХVIII вв., в целом височные кольца дают некоторое право судить о племенных границах отдельных ингушских обществ. И хотя известны они во всех основных районах Ингушетии, но далеко не равномерно. Гораздо больше их в склепах у селений Эрзи, Мецхал, Фалхан, Харпе и других, т. е. по бассейну р. Армхи. Это было прослежено нашим с Л.П. Семеновым обследованием этого района и подтверждено обследованием В.И. Марковина 1966 г. Известны они в верховьях р. Ассы, но в меньшем числе. Возможно, они составляли этнографическую особенность украшений женщин только кистинских и галгаевских племенных групп и не были известны, скажем, у цоринцев и карабулаков. К сожалению, окончательно этот интересный вопрос решить затруднительно из-за слабой нашей осведомленности о женских украшениях и их особенностях во всех районах Чечено-Ингушетии.
Среди других украшений из ингушских склепов обращают на себя внимание менее многочисленные серебряные проволочные серьги, состоящие из колец, нижняя часть которых украшена полыми шариками, покрытыми зернью. Подобная техника изготовления украшений была довольно широко распространена, начиная с периода раннего Средневековья, и сохранилась на Кавказе до последнего времени. Своим происхождением она также, по-видимому, обязана арабской кустарной промышленности .
Бытование остальных вещей, встреченных в ингушских надземных склепах, особенно предметов вооружения, подтверждается историческими справками и документами. Снова напомню, что русские послы, направлявшиеся в Грузию в первой половине XVII в., отметили «у горских и у турских людей пищали и луки, и сабли, и копья» .
На одном из рисунков в книге Яна Потоцкого , бывшего на Кавказе в самом начале XIX в., изображен ингуш с ружьем, круглым щитом и копьем или дротиком. Одет он в грубошерстную домотканую одежду – черкеску с газырями. Голова покрыта не меховой, а стеганой шапкой из материи. Все перечисленные предметы встречаются в ингушских надземных склепах позднего Средневековья. Таким образом, и рисунками Потоцкого подтверждаются факты столь позднего бытования у ингушей таких предметов вооружения, как дротик и щит, а из частей костюма – стеганой шапки.
Во время многолетних полевых изысканий в Ингушетии Л.П. Семенову и мне неоднократно приходилось слышать от местных стариков рассказы о захоронениях отдельных лиц – особых приверженцев старины в надземных склепах и в начале XIX в. Ингуши упоминают даже определенных представителей отдельных ингушских родов и фамилий. Например, называют одного умершего в середине XIX в. члена фамилии Ахриевых, положенного в склеп у с. Фуртоуг. Известны и другие примеры, приведенные в работе Л.П. Семенова .
Новым и чрезвычайно важным свидетельством, подтверждающим столь позднее использование северокавказских надземных склепов в качестве погребальных сооружений, является современный опыт обследования аналогичных склепов в Северной Осетии, в известном так называемом «городке мертвых» близ с. Даргавс, произведенный в 1967-1969 гг. экспедицией Северо-Осетинского научно-исследовательского института под руководством В.А. Кузнецова. Обследовав около 90 склепов этого знаменитого горского некрополя, экспедиция добыла массовый материал русского и иного происхождения, датирующийся XVII–XVIII вв. и даже первой третью XIX в. (по фабричным изделиям и заводским клеймам на штофах) .
Таким образом, и новые материалы из аналогичных ингушских склепов Осетии и Чечни (работы В.И. Марковина 1962-1966 гг.) подтверждают, что использование вайнахских надземных склепов под усыпальницы в основном практиковалось до XVIII в. включительно, а в отдельных случаях даже в начале XIX в.
Чем же объясняется прекращение строительства надземных многоярусных склепов в горах в более поздний период? Здесь, по нашему мнению, стал действовать уже иной фактор – религиозный. Начавшаяся мусульманизация населения горной зоны Чечни (не ранее XVII в.) закончилась в районах Ингушетии только в начале XIX в. В 1858 г. А.П. Берже писал, что «один из значительнейших тохумов (фамилий) чеченских принял последний мусульманскую веру около 90 лет тому назад» (т.е. в конце XVIII в.) . А последними ингушами, принявшими ислам в 1862 г., были жители аула Гвилеты . По многочисленным свидетельствам ингушских стариков, записанным Л.П. Семеновым в 20-х годах нашего столетия, магометанское вероисповедание укрепилось в горах около пятидесяти лет назад. Мечети начали строить здесь с начала 900-х годов. Это подтверждают сильнейшие пережитки первобытной языческой религии, сохранившиеся в прошлом быту ингушей.
Только распространение ислама окончательно положило конец строительству ингушских погребальных сооружений – «каши»; вызванные к жизни местными условиями земельного кризиса, при отсутствии твердых канонов язычества, разнообразные «каши» прошли довольно долгий путь своего развития от подземных до надземных коллективных усыпальниц с пирамидальной крышей. Только в конце XVIII в. на смену захоронениям в склепах пришел новый погребальный обряд, предусмотренный исламом, который строго требовал погребать мусульман в отдельных грунтовых могилах с подбоем. В этих условиях местный, чисто географический фактор потерял свое значение; уменьшившееся в связи с переселением на равнину население, чтобы сохранить свою материальную культуру, вынуждено было сменить старый погребальный обряд.
Культовые памятники. К этой категории относятся менее многочисленные, но также разнообразные объекты, связанные с отправлением двух религиозных культов – язычества и христианства. Не дублируя сведений о них, имеющихся в литературе, и особенно в работе Л.П. Семенова, я ограничусь здесь приведением общих данных об этих памятниках.
Самым выдающимся архитектурным сооружением, связанным с христианской религией, является одноапсидный храм «Тхаба-Ерды» («святой двух тысяч») XII в., расположенный близ с. Хайрах в верховьях р. Ассы, на правом ее берегу. Он описывался рядом исследователей, начиная с XIX в. Характеристика и уточненная датировка этого замечательного образца кавказского зодчества нами были даны еще в 1947 г.
Но в связи с тем, что сведения о храме «Тхаба-Ерды», приводимые разными авторами, неточны и иногда противоречивы, так как памятник обычно описывался наспех, а главное, без археологических раскопок , считаю целесообразным привести здесь первое описание храма, произведенное квартирмейстером русской армии Штедером в 1781 г. ; текст приводится в переводе с немецкого А.Н. Генко:
«К югу, на возвышенности, у которой соединяются оба рукава Ассы, у правого рукава расположено старинное здание, куда совершается ежегодное великое паломничество всего народа. Древний непорочный старик из одной определенной фамилии закалывает жертвенные животные, съедаемые близживущими фамилиями; голова с рогами и костями сохраняется в здании. Оно уже частично разрушилось и имеет 23 шага в длину и 7 в ширину при трех саженях высоты. Оно состоит из гладких тесаных камней, однако крыша развалилась. С западной и восточной стороны видны узкие притворы. От первой из означенных сторон был вход, ведший через ворота, однако он заложен теперь камнями; нынешний вход ведет через низкую дверь на южной стороне. Над главным входом имеется несколько бесформенных фигур, высеченных в диком камне. Мужчина, сидящий на стуле, имеет перед собой с левой стороны простирающуюся из облаков руку, держащую наугольник; рядом с ним мужчина, держащий перед собой в левой руке крест, а правой берущийся за саблю. Напротив, с правой стороны, другой нес виноград на палке, положенной через плечо, сбоку находятся головы ангелов, расположенные для украшения на углах карниза. Над [центральной] фигурой находился фасад греческой церкви, подобной той, что я обнаружил в натуре на огромной высоте у Казбека (имеется в виду церковь Степан-цминда. – Е. К.). Надписи стали неразборчивыми вследствие разрыхления камня. На восточной стороне находятся два узких окна, а на южной стене треугольные маленькие двери, оставленные вместо окон. Внутри здание темно, грязно, лишено пола, посередине наполнено угольями, оставшимися от жертвоприношений животных. Головы с рогами, кости и поломанные стрелы сохраняются по сторонам.
У восточной стороны расположены сводчатые ниши, заложенные камнями и имеющие будто бы подземные ходы, где хранятся церковные принадлежности и книги» .
Весьма важным моментом в этом нервом описании «Тхаба-Ерды» является отмеченная Штедером каменная модель храма, некогда украшавшая западный фасад здания. Ныне модель находится в Республиканском музее в Грозном. Она воспроизводит крестово-купольное здание, крестообразное в плане. Современный же вид «Тхаба-Ерды» – одноапсидная базилика с двускатной крышей. Это несоответствие модели с самим храмом вызывает ряд вопросов.
Обычай сооружать христианские храмы в строгом соответствии с моделью, вделанной в ктиторские группы на стенах церквей, хорошо известен в практике средневекового зодчества и Грузии, и Армении. Возможно, и «Тхаба-Ерды» должен был стать крестово-купольным храмом. Хотя в истории грузинского церковного строительства известны примеры и такой эволюции архитектурных форм, когда модель не соответствует выстроенной церкви. Окончательно решить этот вопрос смогут только обстоятельные археологические раскопки внутри и вокруг храма.
Приведенное описание «Тхаба-Ерды» Штедером позднее, в 1811 г., в основном было повторено геологом Энгельгардтом, который, между прочим, установил, что храм был построен из «плит известняка и песчаника, добываемого недалеко» . К сожалению, В.Ф. Миллеру, посетившему храм в 1886 г., остались неизвестными наблюдения и Штедера, и Энгельгардта; отсюда и некоторые неточности в его заключениях.
Храм «Тхаба-Ерды» как бы венчает целую группу христианских храмов, расположенных в той же Ассинской котловине, что «Алби-Ерды», «Гали-Ерды», храм у с. Таргим и др. Все они также одноапсидны и различаются лишь размерами и некоторыми архитектурными деталями. Сложены они из обработанных и хорошо подогнанных плит из местных пород. Иногда карнизы храмов украшены рельефным орнаментом грузинского облика. Внутри стены сохранили следы фресок. Таргимский храм подробно описан Л.П. Семеновым .
Эта немногочисленная группа христианских храмов, безусловно являющаяся производной от грузинского церковного зодчества, служит ценнейшим доказательством появления и распространения христианства в вайнахской, в частности в ингушской, среде не ранее XII–XIII вв., в период расцвета грузинской феодальной монархии.
Гораздо более многочисленной группой памятников, связанных с прошлым бытованием среди ингушей первобытно-языческой религии, являются разного рода святилища. По своим размерам и архитектурным формам они весьма разнообразны.
Самой обычной и простейшей формой средневековых культовых памятников являются каменные сооружения в виде прямоугольных массивных столбов – «сиелинг» – с двускатным верхом. Сложены они из грубо обработанных камней на извести. Поверхность их покрыта обмазкой. Варианты их многочисленны. Средняя высота таких столпообразных памятников не превышает двух метров. Как правило, в одной из сторон такого памятника сделана ниша для жертвоприношений. Еще не так давно их можно было видеть почти вокруг любого селения горной Ингушетии.
Но еще более распространенной категорией культовых памятников были святилища. Хотя они также представлены разными вариантами, но в основном имеют прямоугольное, удлиненных пропорций основание, довольно высокие стены и двускатную ступенчатую крышу. Число ступеней такой кровли варьирует от 7 до 12. Обычно входы в такие сооружения имели форму арки. Все они сложены из хорошо обработанных камней с оштукатуренными поверхностями стен. В стенах имеется по нескольку щелей-окон.
Размеры их площадей колеблются от 10 до 50 кв. м, при сторонах, равных 2,0×4,5; 4×7 и даже 5×10 м. Неодинакова и высота их – от 3 до 5 м. Внешне некоторые небольшие святилища повторяют форму двускатных надземных склепов. Подобные святилища, естественно, расположены вблизи самих селений, но нередко они располагаются и между селениями на горных кряжах, на возвышенных местах. Известны они и на пустынном южном склоне Столовой горы; из трех таких святилищ наиболее известно святилище «Мятцел».

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
You can follow any responses to this entry through the RSS 2.0 feed. Both comments and pings are currently closed.

Comments are closed.