Понедельник, Июнь 12th, 2017 | Автор:

Многие входы в святилища украшены вделанными в стену оленьими или турьими рогами. Обычно в стенах святилища имелись тайники, иногда по несколько. Они имели вид небольших каналов, изгибающихся под прямым углом. Размер отверстий достаточен, чтобы по каналу свободно двигалась рука. Располагались тайники над входом, в арках, в алтарной части и в других местах. Почти все тайники были ограблены еще в прошлые века, но кое-где, как в тайнике святилища «Гали-Ерды», Л.П. Семеновым были найдены 13 медных церковных сосудов, на одном из которых прослеживается старая грузинская надпись. В тайнике святилища «Эрзили» (с. Эрзи) им же были обнаружены железные кресты и шесть одинаковых бронзовых орнаментированных блях (возможно, поясных). Известны и другие находки различной утвари (деревянные сосуды, кубки, железные трезубцы, вертела и пр.).
Подобные святилища известны во многих пунктах Ингушетии. Почти все они учтены Л.П. Семеновым и описаны в его работах .
По мнению Л.П. Семенова, наиболее древними культовыми памятниками были христианские храмы, «более поздними – сооружения второго вида, позднейшими – столпообразные святилища, отличающиеся иногда чрезвычайной примитивностью» . Мне не кажется эта периодизация обоснованной. Во-первых, этот вывод противоречит его же правильному заключению о распространении христианства среди ингушей не ранее XII–XIII вв., которое проникло далеко не всюду, а главное, оно не сменило бытовавшее здесь язычество, христианство сосуществовало с ним; во-вторых, простейшая («примитивная») форма столпообразных сооружений может быть не вырождающейся, а, наоборот, первичной формой культовых сооружений, слабо изменившейся на протяжении веков.
Во всяком случае, окончательное решение этого вопроса будет зависеть от тщательного архитектурного анализа форм всех культовых сооружений и археологического обследования каждого памятника.
Таким образом, анализом материальной культуры устанавливается органическая связь всех рассмотренных памятников с прямыми предками ингушей. Она не подлежит никакому сомнению и в свете всех других данных – антропологических , этнографических и т.д. В таких постройках, как башни «гала» и «воу», ингуши жили и скрывались от врагов в сравнительно недалекое время, другие же – склепы и святилища – использовались и были почитаемы ингушами до сравнительно позднего времени. Еще в конце XIX в. совершались празднования в честь языческих божеств . Даже в 1925 г., во время засухи, жители ущелья Армхи устраивали в святилище на Столовой горе жертвоприношения .
Приведенный обзор памятников материальной культуры Ингушетии и их сравнительное сопоставление с рядом аналогичных памятников соседних территорий Чечни, Осетии, Хевсуретии и Грузии, произведенное рядом авторов (Б. Плечке, Л.П. Семенов, Г.А. Кокиев, С.И. Макалатия, В.И. Марковин и др.), позволяет сделать одно принципиально важное заключение. При признании некоторых общих черт, свойственных средневековым памятникам большинства районов Центрального Кавказа (башенная и склеповая архитектура, довольно однородный могильный инвентарь), резко бросаются в глаза отличительные особенности местной материальной культуры, характерные только для Чечни и Ингушетии. Это – особые типы башенного, склепового и культового зодчества, специфичность височных колец и головных украшений, доказывающие глубокие истоки того культурного единства, которое давно уже и прочно установлено лингвистами по языку чеченцев и ингушей, теперь именуемых «вейнахами» или «вайнахами» .
Глава пятая
ХОЗЯЙСТВО ИНГУШЕЙ
Мы уже знаем, что предки ингушей некогда занимали только горную часть той территории, на которой они обитают теперь. Это не было добровольным выбором места для обитания ингушских племен. Постепенный и сложный процесс овладения ингушами все большей, а главное нужной плодородной, равнинной территорией, собственно, и представляет собою историю маленького ингушского народа, боровшегося за свое существование на протяжении веков в условиях перенаселенности, крайнего малоземелья и перестройки всей примитивной экономики – перехода от скотоводства к террасному земледелию.
В течение многих столетий ингуши были буквально заперты в своих горных ущельях. Здесь, живя в очень трудных условиях, этот небольшой народ сохранил свою самобытность и первобытную идеологию. Всякая попытка выселиться на плоскость, на плодородную равнину была чревата опасностью закабаления. А острая нужда в земле, в хорошей, плодородной почве неоднократно заставляла делать вылазки на плоскость. Стоит взглянуть на карту населенных позднесредневековых пунктов горной Ингушетии, чтобы убедиться в чрезвычайной плотности горского населения в недалеком прошлом. Абсолютно такая же картина наблюдалась и в горной Чечне до XVI–XVII вв. Это хорошо показано в специальных экономических исследованиях Евг. Максимова и Н.С. Иваненкова . Земельный голод все горцы испытывали всегда, ибо плоскостные плодородные земли центральной части Северного Кавказа с давних пор были заняты более сильными соседями.
В первой половине II тысячелетия н. э. по этим землям кочевали половцы и различные ногайские племена (остатки Золотой Орды). В эпоху позднего Средневековья плоскостная территория до самого XVIII в. находилась в руках кабардинских и кумыкских князей. А эти феодалы издавна и очень умело использовали «право сильного».
В ингушском нартском (героическом) эпосе, преданиях и песнях сохранилось множество свидетельств о таких взаимоотношениях «слабых» ингушских племен с «сильными» кабардинскими и другими феодалами. Таковы, например, «Песня о Гази-мальчике», «Предание о Карцхале» (основателе Назрани), легенда о происхождении ингушей, связанная с нартом (богатырем) Соска-Солса, и др. Реальность всех этих данных подтверждается историческими свидетельствами грузинского царевича Вахушти . Судя по кабардинским преданиям, обобщенным Шорой Ногмовым в начале XV в., потомки князя Инала уже занимали районы плоскостной Ингушетии . Пребывание кабардинцев в предгорных и равнинных районах Чечено-Ингушетии в послемонгольский период неопровержимо доказывается наличием здесь многочисленных курганных групп в окрестностях селений Базоркино, Назрань, Кескем, Пседахи, Алхасты, Нестеровская, Бамут и др. Содержимое этих курганов (сам погребальный обряд и могильный инвентарь XIV–XVI вв.) явно кабардинского происхождения . Подкурганный погребальный обряд совершенно не характерен для горцев Северного Кавказа.
Наконец, некоторые официальные документы XVIII в. прямо говорят о временной зависимости ингушей от кабардинских князей в сравнительно недалеком прошлом. В актах, изданных Кавказской археографической комиссией, содержатся свидетельства о давнем притеснении ингушей кабардинскими феодалами, о дани козами и баранами, которую ингуши платили кабардинцам .
Зависимость ингушских племен от кабардинских феодалов до сравнительно позднего времени подтверждают многие исторические документы. Так, в рапорте генералу Тормасову от 28 июля 1809 г. за № 533 генерал-майор Ивелич доносил: «Об упоминаемых же ингушах я употребляю старание через кабардинского князя Батоко-Жанботова, который считается над ними опекуном, с тем, чтобы оный удержал ингуш от такого заблуждения [речь идет о переходе ингушей в мусульманство.– Е. К.] и перевел бы с нынешнего их жительства, около Сунжи расположенного, в прежние их Ингушские ущелья, а если оных не переведет, то вероломством их вместе с чеченцами около сей крепости и до с. Балты, полагаю, что от них будет нарушение» .
Другой документ разъясняет, что эта «опека» кабардинского князя была не чем иным, как обычной экономической зависимостью части ингушского народа от богатого землевладельца. Тот же генерал-майор Ивелич в рапорте от 9 июня 1810 г. за № 283, адресованном генералу от инфантерии Булгакову, доносил: «При чем долгом поставляю присовокупить просьбу выше приписанных ингушских старшин и всего их населения, простирающегося более 7 000 душ, которые по бедственному своему состоянию принуждены были для хлебопашества переселиться на р. Сунжу с отданием аманатов кабардинскому князю Батоко-Жанботову, с отданием с каждого двора по рублю серебром и по 2 мерки проса» .
Нищета, в которой находились запертые в горах ингушские племена и которая с ростом населения чувствовалась все сильнее и сильнее, заставляла ингушей обращаться к русским за помощью и с просьбой оградить их от притеснений и произвола со стороны кабардинских и кумыкских князей.
В 1769 г. часть ингушей была принята в российское подданство кизлярским комендантом и дала аманатов . И хотя, по Буткову, начиная с 1744 г. ингуши становятся прямым объектом русской колониальной политики , весь последующий период характеризовался только началом упрочения русского владычества на Кавказе, когда те же местные феодалы, будь то кабардинские или кумыкские князья, особенно не считались с фактом перехода ингушского народа в русское подданство и по-прежнему требовали дань. Это подтверждают и данные о том, что уже в 1771 г. ингуши снова обращаются к корпусному коменданту генералу де-Медему с просьбой о покровительстве и об ограждении их от продолжающегося притеснения кабардинских феодалов .
Официальные документы той поры свидетельствуют об исключительно тяжелом экономическом положении ингушского народа, которое понимало и русское руководство на Кавказе. «Если теперь не приласкать ингушевский бедный народ в теперешнем их крайнем положении, то потерять их должны и отвратить от себя», – убеждает генерал-майор Ивелич генерала Тормасова в донесении от 21.VI.1810 г. В последующие годы положение ингушского народа еще более ухудшилось. Вот что писал о положении горцев еще в начале XX в. один из авторов статистического обзора: «…а горцы сидят в своих осиных гнездах, придавленные голодом, холодом, безысходной нуждой и невежеством… запуганные и забитые…» .
Даже в самом конце XIX в., в период усиливающегося влияния русского капитализма на ингушей, когда часть ингушей стала выселяться на плоскость – на арендные земли казачьих станиц и на земли все тех же кабардинских князей, за которыми царское правительство закрепило тысячи десятин земли, в ингушских горах на одну душу населения мужского пола в среднем приходилось 1,85 десятины всей земли, включая и неудобную, т. е. горные скалы и осыпи. Перед самой же Великой Октябрьской революцией в горной Чечне на одну мужскую душу приходилось 0,3 десятины земли, в горной Ингушетии и в горной Осетии даже 0,2 десятины. На целое хозяйство в аулах Грозненского округа приходилось в среднем не больше 1,7 десятины посевной площади .
Чтобы понять, какую невероятную нужду в земле испытывали ингуши-горцы в недалеком прошлом, воспользуемся статистическими данными, приведенными Г. Вертеповым и Е. Максимовым в книжке «Туземцы Северного Кавказа». Вот сводная таблица, составленная по данным конца XIX в.
На одну мужскую душу ингуши-горцы имели:
Джераховцы – удобной – 1,5 дес., неудобной – 1,1 дес., всего – 2,6 дес.
Мецхальцы – удобной – 0,9 дес., неудобной – 0,7 дес., всего – 1,6 дес.
Цоринцы – удобной – 0,9 дес., неудобной – 0,7 дес., всего – 1,6 дес.
Хамхинцы – удобной – 0,8 дес., неудобной – 0,8 дес., всего – 1,6 дес.
В среднем 1,85 десятины
Понятно, что ингуши, переселившись на плоскость, попадали в несколько лучшие условия. Здесь на одну душу мужского пола приходилось в среднем до 4,5 десятины всей земли. Но это – наименьшая из земельных норм, которые приходились на одну душу мужского пола у прочих горцев. У осетин, например, средняя норма – 5,3 десятины, у кабардинцев – 8,37 десятины, не говоря уже о терских казаках, у которых на одного казака приходилось 21,3 десятины земли. Накануне Октябрьской революции, когда население казачьих станиц возросло в два раза, на мужчину-казака приходилось по 12,3 десятины удобных земель . Даже в 20-х годах XX в. недостаток земли и неопределенный характер землепользования в горах вызывали жалобы населения, требовавшего реформы в землеустройстве .
Совершенно очевидно, что безземелье, выраженное в горах в таких острых формах, очень ограничивало развитие хозяйства ингушей, и прежде всего развитие горного или террасного земледелия.
Поднять экономическое благосостояние ингушского народа можно было только с массовым переходом к земледелию, с приобретением плодородных земель. Но их не было у ингушей. Раньше плоскостью владели орды кочевников, затем кабардинцы и кумыки, позднее их сменили русские, основав цепи казачьих станиц на плоскости и в предгорьях, а ингуши, как и другие народы Северного Кавказа – чеченцы, осетины и другие – оставались затиснутыми в горах почти до самого конца XIX в. Только Великая Октябрьская социалистическая революция раскрепостила все народы России и обеспечила крестьянское население, в том числе и трудовое русское крестьянство, наделами земли. Ингушскому народу, как и другим горцам, была предоставлена земля на плоскости, ранее находившаяся во владении местных феодалов, чиновников и казаков .
И только когда были созданы благоприятные условия, ингуши очень быстро осуществили переселение на плоскость. Поражают массовость этого переселения и та легкость, с которой ингуши бросали свои родовые горные гнезда и буквально целыми аулами спускались на равнинные земли. В результате столь стремительного переселения после 1920 г. в горах осталось всего 13,9% ингушей, а основная часть (86,1%) ингушского населения ушла жить в предгорья, на земли бывш. станиц Тарской, Фельдмаршальской, Сунженской и Ахки-Юртовской, в свое время основанных на местах выселенных ингушских аулов (Ангушт, Алхасте и др.) .
В тех же условиях и при тех же обстоятельствах произошло уменьшение горского населения и в Карачае, и в Осетии, и в Чечне . Любопытно, что самыми заселенными ингушами-переселенцами оказались плоскостные селения, расположенные в наиболее плодородных районах. Из опроса жителей о причинах переселения с гор на плоскость, произведенного экспедицией В.П. Христиановича в 20-х годах, явствует один, ставший стереотипным ответ: «Отсутствие земли, годной для земледелия, и ужасающее бездорожье» , т.е. тот бич, который довлел над горцами веками. В этой связи нельзя не коснуться роли географического фактора, его влияния на развитие одного из основных видов хозяйственной деятельности ингушей в прошлом. Географическая среда является одним из постоянных и необходимых условий развития общества; она, бесспорно, влияет на развитие общества, ускоряет или замедляет его развитие. Географические и климатические условия горной Ингушетии также оказывали затормаживающее влияние на хозяйство, ставили серьезные преграды развитию здесь земледелия .
Природные условия нагорной полосы – высота, доходящая до 1500 м над уровнем моря, ущелья, скалы, камни, осыпи, супесчаная, с большим содержанием гравия почва, требующая усиленного унавоживания, вредные для хлебов и трав южные ветры, иссушающие и без того каменистую почву, «создали крайне неблагоприятную обстановку для занятия земледелием» . Но прежде всего развитие земледелия сдерживалось недостатком земли. Местными условиями определялся и самый характер земледелия у ингушей. Это было так называемое нагорное земледелие с подсечной системой.
Почти всеми исследователями Кавказа отмечались примитивная форма обработки горцами крохотных участков земли и тот колоссальный труд, который вкладывался горским населением в создание искусственных участков пашни. «Ичкеринцы также занимались хлебопашеством, – писал Н. Дубровин, – и можно сказать, даже все без исключения. Но размеры возделанной земли были весьма незначительны. Для расширения своих полей они принуждены были рубить лес и выжигать траву.
Самая пахота производилась или сохою, или же просто острой палкой делали легкую борозду и клали туда зерна.
Недостаток места – главная причина ограниченности размеров, в которых производились посевы, состоявшие главным образом из кукурузы, пшеницы, ячменя, незначительного количества проса и льна. Последний сеялся только для масла, так как туземцы, незнакомые с выделкою из льна холста, бросают его стебель» .
Правда, ичкеринцы, о которых ведет речь Н. Дубровин, не ингуши, а чеченцы, но это общество всем складом своего быта, своего хозяйства и всем ходом своего исторического развития родственно тем горским обществам, которые позднее получили название ингушей.
Мы не имеем прямых указаний о характере земледелия у ингушских племен в более ранний период, чем XVIII–XIX вв. Авторы же этого времени говорят о незначительном объеме нагорного земледелия. С. Броневский на основании материалов Гюльденштедта, Далласа и других ученых-путешественников XVIII в. и своих собственных разысканий о народах Кавказа писал в 1823 г., что ингушское племя карабулаки «мало занимается хлебопашеством», некоторые кистинские общества «живут у подошвы снеговых гор, в неприступных местах, питаются от овечьих стад и кукурузою, которую сеют на удобренных каменистых почвах» .
Пахотные земли горных ингушей «состоят из отдельных клочков самых разнообразных форм и величин, от величины разостланной бурки до 1/4 десятины. Причем эти клочки разбросаны по таким местам, о которых трудно иметь представление человеку, не бывавшему в горах» . Это свидетельство удостоверяет былую реальность известного на Северном Кавказе анекдота о горце-пахаре, который вспахал свой участок и прилег отдохнуть, а затем долго не мог его найти, так как он оказался прикрытым буркой, на которой он спал . Известно также, что хорошо обработанный участок в горах нередко стоил столько же, сколько умещалось на нем голов рогатого скота.
Один из первых исследователей экономического состояния горных ингушей И.Ф. Грабовский представил почти исчерпывающую картину примитивного земледелия у этого народа.
«Вблизи жилищ, – писал он, – встречаются искусственно устроенные террасы для посева хлебов.
Нужно видеть эти террасы, чтобы судить о громадности труда, потреблявшегося на устройство их; они находятся обыкновенно в таких местах, где сама природа отказала дать что-либо. Чтобы устроить площадку в 10-12 аршин длины и в 5 аршин ширины, необходимо было горцу расчистить и сравнять выбранную для этого местность; но так как и после этого площадка, кроме камня, ничего другого не представляла, то понадобилось натаскать туда земли и вообще удобрить ее настолько, чтобы она могла приносить желаемую пользу. Конечно, все это удобно было сделать тому, у кого оказался на этот раз рабочий скот» .
По рассказам стариков, нередко горцам из бедных фамилий приходилось на себе натаскивать землю из речных долин на горные террасы и создавать искусственные пашни. На этих часто крохотных участках горцы некогда сеяли ячмень, реже – овес и пшеницу, позднее (не ранее XVII в.) – кукурузу, но, конечно, в таком количестве, что получаемые урожаи далеко не обеспечивали семью хлебом. Следы террасного земледелия до сих пор сохранились в ряде районов Ингушетии, например на левом берегу р. Армхи при ее впадении в Терек; ныне эти террасы уже не используются.
«Необходимо иметь в виду, – писал в 1892 г. Г.А. Вертепов, – что только самая незначительная часть, приблизительно около 12%, т.е. в среднем около 0,2 десятины на душу мужского пола, эксплуатируются населением под распашку… Туземцы определяют величину своих пахотных участков временем, на которое хватает им для пропитания добываемое на этих участках количество зерна. Значительная семья, состоящая, например, из 5 членов, владеет, самое большее, 15-20 загонами (полосами) пахотной земли, обеспечивающими этой семье существование всего на 5-6 месяцев. Бедная семья в 3-4 человека располагает обыкновенно 3-4 загонами, на которых добывается хлеба не более как на 2 месяца. В каждом горном обществе есть много лиц, владеющих землей только номинально, и в действительности совершенно безземельных» .
По данным И.Ф. Грабовского, в горной Ингушетии в 1869 г. было собрано зерна всех культур: в Джерахском обществе около 280 четвертей, в Кистинском – около 1023 и в Цоринском – до 76 четвертей; а это значит, что на каждое семейство в Джерахском обществе приходилось всего 2,5 четверти хлеба, в Кистинском – 2,4, в Галгаевском – 2,8, а в Цоринском только 0,6 четверти . Совершенно ясно, что подобные урожаи могли обеспечить хлебом население только на весьма короткие сроки.
Техника обработки земли была очень примитивной. По сведениям Н. Дубровина, ичкеринцы (чеченское племя) в древности взрыхляли почву «острой палкой… и клали туда зерна». То же самое мне приходилось слышать в 1936 г. от Томерзаева Суле, 95-летнего жителя с. Ведено. По его показаниям, деревянный плуг с железным наконечником (горская соха) появился позднее.
До сравнительно позднего времени в системе горного ингушского полеводства господствовало однополье. Гораздо реже встречалось трехполье (пары). При черном паре, читаем мы в «Трудах Абрамовской комиссии 1908 г.» по исследованию нагорной полосы бывш. Терской области, «поле вспахивается сохой раз в конце весны или в начале лета, когда поднимается трава, в другой раз – осенью и вслед за сим сдабривается навозом в количестве ста корзин по три пуда каждая, и затем, в третий раз, вспахивается весной перед посевом» . Пахали обычно в конце апреля горской деревянной сохой, впрягая в нее по нескольку пар волов. Вспашка была неглубокой. Непосредственно после пахоты следовал сев, причем никаких орудий для этого не существовало. Орудием заделки сева являлась горская борона-волокуша из терновника. Прополке подвергалась вся пашня с помощью мотыги, а чаще всего просто руками, не менее двух раз до уборки урожая. Жали хлеб серпом или косили косою в августе и сентябре. Молотьба проводилась копытами крупных животных (быков и лошадей), которых прогоняли по току, а очистка и сортировка зерна – с помощью лопаты и деревянного лотка путем веяния на ветру.
Сами перечисленные орудия земледельческого труда, применявшиеся ингушами-горцами в своем хозяйстве вплоть до революции, настолько примитивны, что не оставляют никакого сомнения в давности своего происхождения. Вспомним свидетельство Страбона о деревянном плуге, применявшемся в Албании и Иберии в самом начале нашей эры .
Все эти данные с несомненностью доказывают, что ни в предреволюционный период, ни в более отдаленное время земледелие в высокогорных условиях не имело да и не могло иметь (при той плотности горского населения) ведущего, определяющего значения в хозяйстве ингуша-горца. И, тем не менее, нагорное земледелие ингушей играло значительную роль в натуральном ингушском хозяйстве и, судя по всем данным, стояло в горах на втором месте после скотоводства. Ингуши – в большей степени скотоводы, чем земледельцы .
Совсем иное положение стало наблюдаться в связи с переселением горных ингушей на плоскость. В конце XIX в. земледелие становится главным занятием населения, развиваясь главным образом у плоскостных ингушей, у которых позднее начинают развиваться садоводство и огородничество.
Топографические и климатические условия горной Ингушетии благоприятствовали развитию скотоводства. Главное богатство нагорной полосы Ингушетии всегда составляли и поныне составляют прекрасные альпийские луга и сенокосы, а также леса, расположенные у подножий гор. Они и были сырьевой базой, питавшей и поддерживавшей скотоводство. Известны случаи, когда горцы валили столетние деревья и листвою и молодыми побегами срубленных деревьев кормили голодавший скот . Даже в начале XX в. «никаких иных ценностей, кроме скота, горец почти не имел» .
О том, что в прошлом скотоводство играло ведущую роль в хозяйстве всех горцев Северного Кавказа, в том числе и ингушей, говорят разнообразные источники, и в первую очередь фольклор. Почти все герои народных легенд и преданий или сами пасли стада, или так или иначе оказывались связанными со скотоводством. Такова легенда о Гие Тумгоеве, записанная нами в 1930 г. со слов Азамата Шадиева . Таковы «Сказание о бесстрашном муже и находчивой жене», слышанное мной вместе с проф. Л.П. Семеновым в с. Шуан в 1929 г.; предание о «Ерде и его пастухе Еркале», записанное нами в с. Эгикал со слов Гасана Аушева в 1929 г. и т.д. Ингушский эпос прекрасно отражает прошлое бытие народа-скотовода .
Быт горцев-скотоводов нашел блестящее отражение и в адатах ингушей. По ингушскому адату, как и по адатам других горцев, расплата при любой сделке, за любое совершенное преступление производилась скотом. Так, например, за девицу платился «калым» от 12 до 21 коровы, в зависимости от принадлежности невесты к знатному и богатому или бедному роду. За убитого мужчину (только при примирении кровников) родственники убийцы платили родственникам убитого 130 коров, за женщину (что бывало весьма редко) – 90 коров. За легкое ранение головы виновник платил 1 барана и 1 котел араки на угощение. Даже «доктору» за лечение пострадавшего полагалась плата, исчисляемая баранами .
В прежние времена при отправлении разного рода культовых обрядов у ингушских племен в качестве жертвенных животных широко употреблялся домашний скот: быки, телята и особенно бараны . Это обстоятельство особенно бросается в глаза при сопоставлении с жертвенной пищей у сугубо земледельческих народов, например у славянских, которые употребляют обычно мучные изделия (разные караваи, фигурки птиц из теста и т.п.) .
На скотоводческий быт ингушей в древности, прежде всего, указывают многочисленные находки бараньих астрагалов (бабки или альчики) для игры и ножницы для стрижки овец в погребениях, относящихся к различным отрезкам времени, начиная с подземных и полуподземных склепов типа Салгинских (XII–XIV вв.) и кончая надземными склепами – «кашами» (XV–XVII вв.). Как известно, ими изобилуют преимущественно погребения кочевнических племен и народов, например кабардинцев, ногайцев и др. О преобладании скотоводства у ингушей свидетельствуют и исторические справки.
Грузинский царевич Вахушти в «Географии Грузии», говоря о районах Глигви (под которыми следует понимать западные районы, населенные ингушами), писал: «А ущелья эти весьма крепки и недоступны для врагов по причине гор, скал, теснин и рек, и лесов, скудны и непроизводительны, бедны скотом так, как мы писали об Осетин» . А об Осетин он писал: «Но плодородность этой страны незначительна, ибо никакие другие зерна не родятся, кроме пшеницы, ячменя и овса, по причине холода, позднего лета и ранней осени, но и это не засевается изобильно по малоземелью и скалистой местности… Домашние животные суть: овцы, без курдюка, с хвостами, малорослые коровы, лошади, козы, свиньи, и немного их. И так как имеют мало пастбищ и покосов, потому овец не держат более 20-40-100, также лошадей и коров по 10-20-40, но не более» .
Нельзя не обратить внимание на противоречивость заключения Вахушти. Он упоминает полсотни овец и до двадцати коров (в среднем), находящихся в ведении отдельных ингушских хозяйств, пытаясь утверждать, что они «бедны скотом».
Несомненно, более прав и объективен был С. Броневский, который, располагая более точными и разнообразными данными, писал в начале XIX в., что ингуши «довольно прилежат к хлебопашеству и изрядное имеют скотоводство»; карабулаки «богаты скотом… они во весь год почти кочуют со скотом… и мало занимаются хлебопашеством»; галгаи «питаются от овечьих стад и кукурузою, которую сеют на удобренных каменистых почвах» . Почти то же самое повторяет П. Зубов , особо выделяя кистов, которые с трудом обеспечивают кормами свои стада, «составлявшие все богатство бедных кистов».
Другой, уже местный автор, прямо удостоверяет доминантную роль скотоводства в горном ингушском хозяйстве даже в середине XIX в. Он пишет: «Главный промысел этих округов (имеется в виду горная часть Ингушетии. – Е.К.) составляет скотоводство» . Ряд авторов, анализируя хозяйство горцев, отмечали, что даже и скотоводство у них было развито далеко не достаточно из-за плохой кормовой базы. «Скотоводство, – писал в 1871 г. Н. Дубровин, – у жителей Ингушского округа было незначительно; скот, хотя и силен, но мал ростом, лошадей мало… несколько в лучшем виде находилось овцеводство… Причиною неудовлетворительного состояния скотоводства были недостаток лугов, сенокосных и пастбищных мест. Сена так мало, что его с трудом хватало на зиму, и притом доставка его с гор была крайне затруднительна… Недостаток сенокосов заставлял жителей гор ограничиваться содержанием самого ограниченного числа скота» .
Кормовой кризис, который всегда остро ощущался в горах, вызвал в нагорной Ингушетии своеобразный вид договора между владельцем скота и пастухом – «фоат», согласно которому владелец, сдавший скот на известный срок пастуху, получает лишь половину сбора. Сущность его изложена в «Трудах» Абрамовской комиссии . Комиссия совершенно правильно отмечает, что во всех случаях договорного соглашения в выгоде остается арендатор-пастух и что «фоат» мог возникнуть только на почве крайней нужды в кормовых средствах.
Местные природные условия и здесь служили помехой. Действительно, развитие скотоводства обусловливается в горной зоне и тем обстоятельством, что при продолжительной зиме (более полугода) и при явно недостаточной площади доступных для использования сенокосов крупный рогатый скот можно разводить лишь в строго ограниченном количестве. Тучные альпийские луга с очень коротким вегетативным периодом, расположенные на высоте от 2500 до 3000 м над уровнем моря, не могут быть полностью использованы под сенокосы и вообще для сухих кормов, так как они бывают свободны от снега не более 3-4 месяцев в году. Отсюда явствует, что горец может содержать свой скот лишь в таком количестве, которое определяется наличным запасом корма, если он не располагает возможностью где-то и как-то докормить свой скот в зимнее время .
Сама заготовка кормов в горах также сопряжена с преодолением невероятных трудностей. Часто сенокосные участки требуют от горцев почти такого же заботливого ухода, как и пахотные угодья. Все они должны быть очищены от множества камней, собранных и сложенных по границам участка; а кое-где эти участки, особенно на солнечной стороне долины, требуют и горного орошения. Такое орошение сенокосных участков некогда применялось, например, в Хамхинском обществе.

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
You can follow any responses to this entry through the RSS 2.0 feed. Both comments and pings are currently closed.

Comments are closed.