Понедельник, Июнь 12th, 2017 | Автор:

Косьба сена в горных условиях нередко связана с большим риском свалиться под откос, поэтому горцы перед косьбой по крутым склонам привязывают себя ремнем к какому-нибудь выступу скалы или к растущему кусту. Так, например, происходила заготовка фуража на южных склонах Столовой горы жителями с. Фуртоуг до последнего времени. Один из первых исследователей экономики ингушей И.Ф. Грабовский свидетельствует, что «приготовить покосное место в горах и потом собрать с него сено так же трудно, как и приспособление полей для посевов. Прежде всего, нужно было крутые покатости гор очистить от камня; но так как величина многих из этих камней не позволила людской силе сдвинуть их, то покосные места должны были оставаться между ними. Здесь, под палящими лучами солнца, горец работает косою и сгребает в небольшие копна накошенную траву. Непривычный человек едва ли бы сумел свободно ходить по этим покосным местам. Только доставка сена вниз горцу не трудна; копна обыкновенно туго переплетается древесными гибкими прутьями и в таком виде стаскивается под гору; нередко, впрочем, случается, что копна, ударившись о камень, разрывает связывающие ее прутья и сено, всегда легкое и без бурьяна, разлетается по воздуху; горцу же остается смотреть, как исчезает его труд, да снова взяться за другую копну» . Известен и другой способ доставки сена в селения – на собственной спине, увязав небольшую копну между двух переплетенных внутри кругов из прутьев. Подобные орудия имеются почти в каждом этнографическом отделе кавказских музеев.
Мы не имеем твердых данных для суждения о соотношении отдельных видов скота, об общих размерах скотоводства в отдаленные времена; статистические же материалы второй половины XIX в. и позднее рисуют крайне неприглядную картину развития и той отрасли хозяйства ингушей, которая была для них действительно основной. Причем всеми источниками подчеркивается прямая зависимость количества скота от наличия кормовых запасов. Например, по данным Абрамовской комиссии, «скот Джераховского общества может быть обеспечен кормом лишь на 15,6 дня, если считать норму суточной кормовой единицы для скота в 1 пуд сена, и на 20 дней, если принять норму кормовой единицы в 30 фунтов сена». Лучшие урожаи Хамхинского общества, «дающие до 80-100 пудов на десятину, могут прокормить весь скот, состоящий по приведении к единице крупного скота из 7957 шт., – всего в течение 20 дней, если кормовую норму считать в 40 фунтов, или 27 дней, если кормовую норму считать в 30 фунтов» . Нагорная сырьевая база и кормовые запасы, которые могли делать ингуши-горцы, в конечном счете, всегда определяли объем скотоводства у ингушей.
По статистическим данным И.Ф. Грабовского, в 1869 г. на все население главных обществ горной Ингушетии приходилось следующее поголовье скота (см. табл. I).
Таблица І
Население ингушских обществ и количество скота в их хозяйствах
Название общества Число семей Количество жителей Лошадей Ослов Рабочего рогатого скота Коров и телят Овец
Джераховское 109 544 58 36 169 436 2700
Кистинское 329 1708 143 185 296 782 4597
Галгаевское 558 2866 303 308 583 1683 12380
Цоринское 122 594 74 9 106 324 1317

Ниже мы даем более четкое представление о количестве видов скота, приходящегося на одно семейство в различных ингушских обществах (см. табл. II).
Таблица II.
Количество скота, приходившегося на одно семейство в ингушских обществах
Одно семейство общества Лошадей Ослов Рабочего скота Коров и телят Овец
Джераховское 0,5 0,3 1,5 4 24,7
Кистинское 0,4 0,5 0,9 2,3 14
Галгаевское 0,5 0,5 1 3 22
Цоринское 0,6 – 0,9 2,6 10,8
Акинское 0,9 – 1 2,7 33,7

Таким образом, в среднем на одно семейство ингуша-горца к середине XIX в. приходилось: лошадей – 0,6; ослов – 0,3; быков – 1, коров и телят – 3 и овец – 21 голова.
Разумеется, по этим средним цифрам нельзя судить о подлинном распределении отдельных видов скота по ингушским семействам. Да и сам автор, приводя эти цифры, указывает на значительную уже имущественную дифференциацию ингушей этого времени, когда наряду с зажиточными, имеющими по 12 коров и 200 баранов, нередко можно было встретить и такие семьи, которые не имели своего скота.
Я также далек от мысли, чтобы эти столь поздние показатели механически класть в основу характеристики состояния скотоводства у ингушей в более ранние времена. Но думаю, что при отсутствии других данных эти цифры наряду с иными признаками помогают точнее представить себе удельный вес этого вида хозяйственной деятельности ингушей в прошлом. Они в какой-то мере отражают действительное положение скотоводства у горцев во второй половине XIX в., когда часть горского населения уже перекочевала на плоскостные земли и часть ингушского скота стала пастись на землях, арендованных горцами у казаков.
Прежде всего, бросается в глаза, что в стадах ингушей практиковалось разведение не крупного рогатого скота, а преимущественно овец. Для разведения крупного рогатого скота, который, несомненно, мог быть более рентабельным, обязательным условием является обеспечение животных кормом на весь год. Мы уже видели, как у ингушей обстояло дело с заготовкой фуража на зиму: сена было так мало, что его не хватало даже для ограниченного количества коров и лошадей. Мелкий рогатый скот менее прихотлив и не требует больших запасов фуража на зиму. Овцы и козы довольствуются тем, что находят летом в горах, в приальпийской зоне, на южных склонах отрогов и в речных долинах, куда их перегоняют на зиму. Например, овец перегоняли на южные склоны Столовой горы в ущелье р. Армхи. Придомное же содержание скота ограничивалось и самими размерами помещений нижнего этажа жилых башен. Они могли вместить не более двух-трех десятков коров . Разведение мелкого рогатого скота (овец и коз) действительно являлось ведущим, основным видом довольно замкнутого натурального хозяйства ингушей.
На протяжении столетий мелкий скот давал горцу все необходимое для удовлетворения его потребностей: мясо, молоко для сыра, шерсть и кожу для одежды и обуви. Немудрено, что в прошлом натуральном хозяйстве ингуша этот род скотоводства являлся ведущим. Именно это обстоятельство и заставило автора одного из исследований признать, что и в конце XIX в. «в горных местностях области, где хлеб родится с трудом, – овцеводство составляет существенный промысел населения» .
Есть основание полагать, что в далеком прошлом, когда влияние природного фактора сказывалось сильнее, при более низком уровне развития производительных сил ингушского общества это соотношение крупного и мелкого рогатого скота было еще более разительным. По рассказам стариков-джераховцев, некогда они имели большие стада мелкого рогатого скота и им главным образом и поддерживали свое существование. Ведущая роль скотоводства у ингушей нашла свое отражение и в фольклоре. В местном эпосе одно из первых мест занимают добрые герои – могучие пастухи Колой Кант, Охкыр Кант и др.
О традиционности занятия ингушей овцеводством свидетельствуют некоторые черты быта, обрядов и праздников, сохранившиеся у них до позднего времени. Так, например, в ноябре во время случки овец отмечался особый праздник – «Ори бут». У ингушей существует особый вид присяги, когда присягающий произносит клятву «даца устах» (клянусь бараном). По рассказам стариков, некогда во время праздника «Мятцели» (на Столовой горе) помощник жреца выносил из святилища свечу, голубя и барана. Овцы и бараны были наиболее распространенным видом животных, обреченных на заклание при разного рода культовых отправлениях.
Таким образом, насколько позволяют судить имеющиеся материалы, освещающие вопрос о хозяйственной деятельности ингушей, с глубокой древности и до момента переселения ингушей на плоскость, т.е. до позднего Средневековья включительно, основным их занятием было скотоводство с явным преобладанием овцеводства. На втором месте стояло террасное земледелие.
Третьим по важности занятием ингушей считалась в древности охота. Охота играла довольно значительную роль, уступая только скотоводству, еще у далеких предков многих современных народов Центрального Кавказа – носителей так называемой кобанской культуры (позднебронзовый век). На место охоты в хозяйстве древних кобанцев (в I тысячелетии до н. э. обитавших в районах современной Чечено-Ингушетии) указывает определенное соотношение числа литых бронзовых и глиняных фигурок диких и домашних животных, находимых на могильниках и поселениях кобанской культуры.
Подобное соотношение, указывающее на удельный вес скотоводства и охоты, наблюдалось в хозяйствах почти у всех горских народов Кавказа: чеченцев, осетин, хевсур, пшавов, мтиульцев, сванов и ингушей. Многие племена и народы Кавказа вплоть до позднесредневекового периода занимались охотой как значительным подспорьем к основным занятиям – скотоводству и земледелию.
По свидетельству Пейсонеля, итальянские купцы от средневековых адыгов через Тамань вывозили ежегодно в Западную Европу по 100 тысяч лисьих и волчьих шкур, 8 тысяч медвежьих шкур и т.д. Тот же автор указывает и на огромное количество кабаньих клыков, якобы используемых татарами .
По П.Д. Головинскому, «…охота… в горных местностях, лишенных хлебопашества, особенно в горной Осетии, составляет иногда одно из главных средств к существованию» , а условия для хлебопашества в горной Ингушетии были нисколько не лучше, чем в горной Осетии. Животный мир горной Ингушетии отличался большим разнообразием . Еще грузинский царевич Вахушти, описывая Осетию XVIII в., с которой он сравнивал «Дзурдзукию» и «Глигви», писал: «Из зверей водятся в некоторых местах олени, серны, лани, рыси, лисицы, волки, шакалы, барсуки, медведи, зайцы» . Между прочим, до распространения мусульманства среди чеченцев и ингушей они охотились на кабанов и разводили свиней .
Дикие животные из отряда хищных также являлись ценными объектами охоты, обеспечивая охотника теплыми меховыми шкурами. Множество свидетельств о занятиях ингушей охотой сохранилось в ингушском фольклоре. Таковы предания: о Соска-Солса, об охотнике Ахмеде, который «охотой кормил 300 человек», и другие . И старики-горцы подтверждают, что в древности охота была больше распространена, чем в последнее время.
В связи с освещением вопроса об охоте заслуживают внимания некоторые ингушские поверья и приметы, связанные с дикими животными. Весьма вероятно, что они являются сохранившимися следами древних тотемистических воззрений, некогда свойственных предкам ингушских племен. Во всяком случае, связь их с бытом горцев-охотников несомненна. Оказывается, одним из наиболее почитаемых в древности животных был олень. Охота на оленей была ограничена. Существовало поверье, что семью того, кто убьет много оленей, будут преследовать несчастья. В народном представлении волк является олицетворением храбрости. Известна ингушская поговорка: «он храбр, как волк». Встреча с волком, по поверьям ингушей, означала счастливый путь. Волчьему астрагалу (альчику) приписывалась магическая сила. Медвежьи когти использовались для изготовления амулетов: считалось, что они приносят счастье.
Кости диких животных, а особенно турьи и оленьи рога и черепа, находимые в больших количествах в ингушских святилищах «Мятердэла», «Маги-Ерды», «Аушасел» и других, сцены охоты на оленей, выполненные красной краской на склепах у селений Эгикал, Лейлаг и других, наконец, сами орудия охоты – лук, стрелы, кинжалы и ножи, встречаемые в надземных и полуподземных склепах, связываемых с ингушами, не оставляют сомнения в том, что охота являлась немаловажной деятельностью предков ингушей. В древний пантеон чечено-ингушских племен входило и специальное божество – одноглазый бог охоты Елта. Он считался хозяином лесов и зверей и покровителем охотников. Удачная охота, согласно верованиям, всецело зависела от Елты. Некогда он пользовался большим почтением: «всякий охотник после охоты приносил ему в жертву рога убитого зверя» . У ингушей существовала особая молитва, адресованная богу или духу зверей – Елте .
Во всяком случае, по памятникам материальной культуры и остаткам объектов охоты можно уверенно говорить о ее роли в первой половине II тысячелетия н. э. И если с развитием земледелия, с переселением ингушей на плоскость (с XVI-XVII вв.) охота постепенно утратила свое значение, то в более отдаленные времена она играла весьма существенную роль в примитивном хозяйстве горцев.
Гораздо труднее говорить о таком важном виде производственной деятельности ингушей, как ремесла. Собственно, ремесел у ингушей не было. На всем протяжении своей истории, вплоть до Октябрьской революции, ингушское общество не выделило производителей, которых можно было бы именовать настоящими ремесленниками. Ни о каких мелких производителях, владевших средствами и орудиями производства и вырабатывавших продукцию для обмена, на заказ, здесь и речи быть не может. Правильнее было бы этот род деятельности ингушей называть домашним производством, ибо вся их «обрабатывающая промышленность» была ограничена лишь удовлетворением своих самых невзыскательных потребностей в рамках натурального хозяйства. Не следует забывать, что ингушское общество не имело и своих городов.
Один из исследователей конца XIX в. О.В. Маргграф довольно верно определял причины такого состояния производительных сил ингушского общества. Он писал: «…Отрезанные от всех внешних рынков горцы были поставлены в необходимость удовлетворить собственными средствами и трудом собственных рук все свои потребности в платье, обуви и прочем» .
Это утверждение прямо относится к ингушам. Вплоть до XVIII в. производительные силы ингушей оставались на крайне низком уровне развития. Ингушские «производства» обслуживали преимущественно потребности отдельных семей и фамилий, еще ранее – родов.
Поэтому, несмотря на появление в ингушском обществе кузнецов и мастеров – строителей башен, ремесленная деятельность даже этих специалистов была еще не отделена от основных видов хозяйства – скотоводства и земледелия. А сама продукция кузнецов была довольно примитивной. «Специализацию производства и разделение труда мы встречаем в лесогорье редко», – писал О.В. Маргграф.
Несложные потребности при натуральном хозяйстве семья удовлетворяла сама. Причем, как выясняется, добрая половина производственной деятельности лежала на плечах женщин. «Образ жизни горских народов довольно разъясняет, что число ремесел должно быть ограничено необходимыми нуждами. Жены у них портные, ткачи, швеи, тесемщики» . Так писал С. Броневский, подразумевая под горскими народами и ингушей.
До последнего времени исследователи в своих работах мало места уделяли ингушской кустарной промышленности, на что особо обратил внимание Г.К. Мартиросиан в своем очерке «Нагорная Ингушия», главным образом имея в виду упомянутую работу Маргграфа. Но ведь Маргграф рассматривал кустарную промышленность ингушей в системе производства всех других народностей Северного Кавказа, из которых многие, конечно, имели более высокую технику отдельных производств. А в этом плане ингушское производство очень часто проигрывало как в качественном, так и в количественном отношении.
Но некоторое освещение домашних производств у ингушей, хотя и кратко, Маргграф все же дал. Так, например, в его работе установлено, что по обработке шерсти, являющейся наиболее распространенным видом производственной деятельности всех горцев, ингуши занимали восьмое место среди прочего населения Северного Кавказа; последующие за ними места занимали только караногайцы, калмыки и трухмены, или туркмены. «Шерстяное производство ингушей, несмотря на то, что они населяют горную местность, ниже и в количественном, и в качественном отношениях, чем у некоторых жителей равнин», – писал О.В. Маргграф . Он же дает подробное описание примитивного ткацкого станка, на котором женщины выделывали грубое горское сукно. «Выделку шкур знают все туземцы Северного Кавказа, и для домашнего обихода она производится обыкновенно женщинами… У большинства туземных племен все женщины умеют шить обувь, и этот труд лежит на их обязанности» . Шили они примитивную, но очень удобную в горах, мягкую, без твердой подошвы обувь – «чувяки» из сафьяна, т.е. из кожи козла и барана. А так называемые «мачи» – грубую, но удобную в горах обувь – из сыромятной и невыделанной кожи мужчины шили сами.
Более полное освещение ингушской кустарной промышленности XX в. мы находим у Г.К. Мартиросиана . Им перечисляются и производство шерстяных изделий, и мукомольное дело, сыроварение, изготовление ковров, циновок, изделий из кожи, шорное и кузнечное дело, обработка дерева (главным образом изготовление деревянной посуды). Но сама технология производства долго оставалась неизменной.
Особого внимания заслуживает описание кузнечной мастерской в с. Салги, сооруженной из леса и камня: «Крыша земляная. Размер помещения – около 20 кв. аршин, высота – 1 сажень. В центре мастерской, на земляном полу незначительное углубление, часть которого покрыта доской. На ней, опустив ноги в ямку, сидит кузнец во время работы на наковальне, вставленной в кусок бревна, лежащего на полу, и имеющей длину пять вершков; часть того же бревна (рядом с наковальней) выдолблена для воды. Мастерская имеет два меха, изготовленные самим владельцем. К двум параллельно и вертикально вбитым в землю шестам примыкает плоский камень, нижняя часть которого представляет собой полукруг. На камень кладется древесный уголь. Позади камня на земле лежат два меха, причем острые концы их обращены к месту, где находится уголь» .
Конечно, и в такой мастерской можно изготавливать изделия, потребные в хозяйстве горцев: ножи, вилы, ножницы, сошники для деревянного плуга и другие, но изготавливать грубо и примитивно. Г.К. Мартиросиан удостоверяет, что самим кузнецом изготавливаются лишь незначительные орудия производства, более сложные приобретены во Владикавказе. Сам же кузнец кроме временной сезонной работы в мастерской пасет скот, занимается земледелием и почти ничем не отличается от своих односельчан.
Таково было состояние горских ингушских «промышленных предприятий» в конце XIX и в начале XX в. Как же было раньше? Описанная кузнечная мастерская в ауле Салги перешла от деда к отцу, от отца к сыну. О.В. Маргграф в 1882 г., а еще раньше И.Ф. Грабовский (1870 г.), ставившие своей задачей дать экономическое описание состояния горцев Северного Кавказа, в частности ингушей, рисуют в основном ту же картину. Более ранние исследователи – акад. П.Г. Бутков, С. Броневский и другие, включая и путешественников XVIII в., почти не упоминают о кустарных промыслах ингушей, в то время как ремеслам других народов Кавказа (кабардинцев, народов Дагестана) уделяют значительное внимание. Маргграф, например, пишет, что на первом месте по кустарным изделиям стоит Дагестан и что наименее «производительный народ – ингуши» . Конечно, состояние кустарных производств у ингушей и тогда было низким, вот почему оно не привлекало исследователей Кавказа.
Переходя к археологическому материалу из склепов, связанных с ингушскими племенами, и по нему делая выводы об их ремесле, мы вынуждены будем констатировать также чрезвычайно слабое развитие этого рода деятельности ингушей.
Неоднократно посещая горные ущелья Ингушетии, я имел возможность наблюдать в ингушских надземных и полуподземных склепах небогатый ассортимент и убогую технику могильного инвентаря. А ведь в нем должна бы отразиться «ремесленная» деятельность ингушей! Разбирая содержимое этих склепов, лучший знаток средневековых ингушских древностей Л.П. Семенов писал: «Могильный инвентарь отличается простотой; в вещественном и художественном отношении он беден. Здесь встречаются следующие предметы: глиняные сосуды, деревянные чашки, железные ножи, железные ножницы для стрижки овец, железные наконечники стрел, луки, железные поясные пряжки, деревянные гребни и прочие изделия» . Правда, этот перечень требует дополнения, а сам, в основе правильный, вывод – оговорки. Необходимо отметить, что среди могильного инвентаря, особенно среди женских головных украшений, в ингушских надземных склепах выделяются медные, а часто серебряные височные кольца, морфологически сходные со славянскими, точнее вятическими, семилопастными украшениями. И хотя на основе всех известных нам данных нет прямых оснований говорить о существовании в средневековой ингушской среде мастеров-ювелиров, указанные украшения ставят перед исследователями сложный и пока неразрешенный вопрос.
Совершенно ясно, что ингушские височные кольца не могут служить продукцией рядового кузнеца, некогда работавшего почти в каждой общине и ауле горной Ингушетии. Конечно, их производил более квалифицированный мастер по металлу.
Наличие столь своеобразного типа украшений в районах горной Ингушетии в XVI–XVII вв. и отсутствие их в соседних районах (Закавказье и Осетия) невольно заставляет ставить вопрос об их местном производстве. Но безоговорочному принятию этого тезиса мешает общее состояние производственных возможностей ингушского общества. Самый факт наличия только у средневековых ингушей своеобразных височных украшений нельзя объяснить их привозом извне. Для этого нужно точно установить и место их изготовления, и путь привоза. Этого пока мы сделать не в состоянии. Остается предположить, что в XVII в., если не раньше, в ингушском обществе горной зоны появились два-три мастера по металлу, знакомые с дагестанским искусством наносить чернь по серебру. Они могли быть и ингушами, а скорее всего чеченцами или дагестанцами. Их производству мы и обязаны нахождением в ингушских надземных склепах XVI-XVII вв. серебряных височных колец, которые по некоторым орнаментальным мотивам могут даже служить источником для племенного отличия горных ингушей. Очевидно, излюбленные орнаментальные узоры, скажем, джераховцев и кистин отличались от рисунков галгаевцев; они тщательно воспроизводились мастерами-ювелирами.
Только допуская высказанное предположение, можно объяснить производство и бытование у горных ингушей в прошлом серебряных височных колец.
Более распространенным видом ремесла средневековых ингушей было гончарное дело. Довольно значительное количество керамической посуды из полуподземных склепов XIII-XIV вв. и из надземных склепов XVI-XVII вв. в виде кувшинов и чаш, сделанных из хорошо отмученной глины отличного обжига и украшенных волнистым и линейным орнаментом, доказывает их местное производство и преемственность от посуды золотоордынского периода. Массовость этих находок по сравнению, скажем, с находками керамики в кабардинских курганах XIV-XVI вв. лишний раз подтверждает их местное производство, которое также, очевидно, не выходило за пределы отдельных общин и носило сезонный характер. В лучшем случае этот вид деятельности можно назвать кустарным промыслом, но не настоящим ремеслом. К сожалению, никаких данных о гончарном деле ингушей в исторических документах нет.
Еще меньше данных о деревообделочном промысле ингушей, хотя частые находки деревянных чаш, кубков и мисок, особенно в надземных склепах, причем сделанных уже на примитивном токарном станке, а также деревянных гребней (иногда из привозного самшита) подтверждают существование у ингушей в древности деревообделочного мастерства. Многие деревянные экспонаты (например, гробы в склепах) богато орнаментированы резными рисунками. Но, несомненно, и этот вид производственной деятельности ингушей тоже бытовал лишь в системе так называемого домашнего производства каждого рода, каждой фамилии.
Заслуживает внимания еще один из видов производственной деятельности ингушей. Это – строительство многочисленных склепов, святилищ, жилых и особенно боевых башен. Искусством сооружения башен особенно славились ингушские мастера в прошлом. Действительно, боевые башни с пирамидальной ступенчатой крышей являются типичными памятниками горной Ингушетии и поражают зрителя своей стройностью, простотой конструкции и изяществом. Можно полагать, что самый тип этих башен зародился и окончательно оформился на территории Ингушетии. Западнее, на территории Северной Осетии башен подобной стройности нет, хотя из осетинских источников известны свидетельства о построении башен в осетинском с. Даргавс и других местах именно ингушскими мастерами.
Сложить боевую башню в 4-5, а иногда и в 6 этажей, высотой более 25 м, да еще в местных условиях, дело далеко не легкое.
«Теперешняя Ингушетия почти не знает ремесленников или мастеровых-ингушей, – писал проф. Н.Ф. Яковлев в 1925 г., – но в старое время в горах имелись целые роды, занимавшиеся, например, постройкой башен из камня. Такова фамилия Бархиноевых, жителей селения Бархин в горной Ингушетии, которые из поколения в поколение были мастерами-каменщиками, или «искусниками камня», как выражаются ингуши, «тоны гоудзыж». Их руками строились широкие 2-3-этажные «галы», т. е. башни-дома, в которых и сейчас еще ингуши живут кое-где в горах, или высокие десятисаженные, 4-5-ярусные стройные боевые башни («воу»), которые служили надежным убежищем всему роду при нападениях враждебных фамилий, наконец, маленькие «солнечные могильники-склепы» – «каши», в которых ингуши хоронили предков, и многочисленные храмы («цуу», «элгац» и др.). Из всех этих сооружений особой тщательности и искусства требовала постройка боевых башен» .
Мы уже упоминали при описании башенных построек совершенно бездоказательное мнение ряда иностранных ученых о возникновении ингушских боевых башен с пирамидальной кровлей под влиянием индийских пагод. В различных районах горной Ингушетии на этот вопрос жители отвечают по-разному, да народная память и не сохранила имени определенного народа, передавшего ингушам строительное мастерство. Это очень показательно. Обычно называют грузин, чаще самих ингушей и даже европейцев (фиренгов) и греков. 80-летний старик из аула Фалхан – Алихан Мурзабеков, повествуя в 1929 г. участникам экспедиции Ингушского научно-исследовательского института краеведения о прошлом своего народа и своего аула, упомянул греков или «джелтов», «джиллинов», как первых строителей замков и башен. Все эти версии совершенно беспочвенны.
По единодушному признанию всех исследователей, боевая башня является образцом местного строительного дела, ею завершается развитие средневекового строительного мастерства кавказских горцев. Весьма обильный сравнительный материал почти со всего Центрального Кавказа (как известно, «башенная» культура была свойственна всем горцам, живущим по обоим склонам Главного Кавказского хребта) заставляет нас не искать далекой прародины этой культуры, а считать ее порождением и неким производным местных природных, культурно-исторических и социально-экономических условий, присущих народам центральной полосы Кавказского перешейка.
Остро ощущаемое малоземелье, необходимость экономить площадь под жилье и хозяйственные постройки, родоплеменной быт со всеми его проявлениями (кровная месть, частые междоусобицы) и вызывали, как мне кажется, к жизни эти «гала» и «воу», которые сохранились до наших дней как «молчаливые свидетели бурного прошлого». Недавно X.Д. Ошаев высказал предположение о том, что башни строились и для лучного и каменного боя .
В данном случае для нас более важным является вопрос о самих носителях этого мастерства, о самой деятельности мастеров – строителей башен. Разумеется, появление их, как и других образцов строительного искусства, было возможно только при определенных социально-экономических условиях в жизни ингушей. (Дальше мы коснемся этого вопроса подробнее.) И надо думать, в свое время среди ингушей известными строителями башен являлись не только представители фамилии Бархиноевых – «искусников камня».
«В сел. Фуртоуг, – пишет И.П. Щеблыкин, – нам называли двух известных строителей башен и могильников: Дуго Ахриева и Хазби Цурова; оба они ингуши. Дуго Ахриев похоронен в сел. Фуртоуг в надземном могильнике, построенном им самим. Про него здесь же именно, в Фуртоуге, местные жители говорили, что он являлся строителем башни Мамсурова в Даргавсе (Осетия), и передавали некоторые подробности постройки. Та же самая история, только более подробная, была нам передана еще в 1924 году в сел. Даргавсе и Кобани местными старожилами» . Геолог Максимович, за время своего пребывания в горной Чечне собравший интересный материал по истории материальной культуры и фольклору чеченцев, сообщил мне зимой 1934 г., что и в Чечне часто указываются башни, якобы построенные ингушскими мастерами. То же самое мне приходилось слышать в 1936 г. в чеченских селениях Харачой и Дышни-Ведено.
По заявлению С.И. Макалатия, как хевсуры, так и ингуши строителями башен считают кистов (ингушей). В с. Ахиели (Северная Хевсуретия), например, башня Харат-цихе, принадлежавшая роду Цискараули, возведена якобы мастером-кистином за 50 коров .
Эти данные, а главное количество разнообразнейших памятников материальной культуры (башни жилые, боевые, замки, склепы-могильники, святилища, придорожные плиты – «чурты» и т. п.), предполагают наличие большого количества мастеров. Ведь ингушские горные аулы – это сплошные каменные замки! Жилые башни имела каждая фамилия. А чего стоит множество могильников-склепов – «каш», живописно расположенных вокруг аулов! Это действительно целые «городки мертвых».
Странным кажется одно обстоятельство: при таком обилии строительных объектов мы обнаруживаем лишь фрагментарные сведения о самих строителях.
Предполагая же, как проф. Н.Ф. Яковлев, существование у ингушей отдельных фамилий, из поколения в поколение занимающихся только постройкой указанных сооружений, следует допустить их полное обособление от общины и отрыв от основных видов их хозяйства, т.е. допустить отделение ремесла от земледелия и скотоводства и обособление его носителей, чего как раз и не наблюдается у ингушей. Наоборот, рассмотренный материал заставляет в целом считать ингушское ремесло, как уже было сказано, «домашним производством», существовавшим в пределах каждого рода, каждой фамилии, а не только «отдельных семейств». Некоторым исключением можно считать только деятельность нескольких мастеров-каменщиков и, может быть, единичных ювелиров.

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
You can follow any responses to this entry through the RSS 2.0 feed. Both comments and pings are currently closed.

Comments are closed.