Понедельник, Июнь 12th, 2017 | Автор:

На основании изложенного мы не можем установить у ингушей «второго великого общественного разделения труда». Мне представляется, что даже наиболее сложный вид из всей производственной деятельности ингушей – строительное дело, в особенности же постройка жилых башен, склепов, святилищ, – был доступен не только мастерам-специалистам, но и рядовым представителям родовой организации. Повсеместность и сама техника кладки этих сооружений подтверждают это. Ведь не удивляет же нас умение сложить из саманного кирпича украинскую хату или сделать из плетня, обмазанного глиной, турлучную саклю – умение, каким обладает почти каждый житель украинского села, горского аула, кубанской или терской казачьей станицы.
Как выясняется, сооружение даже сложных зданий, особенно башен, производилось всей тайпой (родом). От того же Алихана Мурзабекова в с. Фалхане участникам экспедиции 1929 г. удалось узнать и некоторые подробности такой коллективной стройки.
«Камни приносились и клались всеми родственниками и при постройке отмечались крестами, пятнами и другими знаками». Доставка строительного материала производилась всем родом, и это коллективное участие в строительстве довольно сложных зданий в значительной мере и объясняет наличие большого количества этих сооружений. Вот почему каждая ингушская фамилия имела свою башню (жилую), свой фамильный склеп. «На не имевших смотрели как на низших, с ними остерегались заключать браки…» .
Иное дело – сложное строительство боевых башен. Только оно, требующее высокого мастерства, многолетнего опыта, знаний и технических навыков, безусловно, находилось в руках отдельных мастеров – «тоны гоудзыж» и, конечно, было уделом довольно ограниченного круга специалистов-строителей, наличие которых можно предполагать во многих ингушских фамилиях. По рассказам стариков, эти мастера при создании боевой башни, особенно верха башни, применяли особые машины (вороты) и технические приспособления, изобретенные в процессе многолетнего опыта строительства подобных сооружений.
Отрывочные, фрагментарные свидетельства, сохранившиеся в ингушском фольклоре, о плате за строительство боевых башен, о взаимоотношениях строителей башни с коллективным работодателем (ибо боевые башни строились для целого рода, целой фамилии), отсутствие подробных данных о строительной технике ингушей не позволяют сделать также окончательного вывода об имущественном положении каменщиков. Одно несомненно, что и эти «высококвалифицированные специалисты» не были полностью оторваны (как и кузнецы) от основных видов хозяйства ингушей, скотоводства, земледелия, охоты и что их деятельность тоже носила сезонный характер. Плату за строительство башен мастера получали натурой, скотом, что при отсутствии регулярного обмена, эквивалентов торговли является фактом весьма показательным. Полученный в качестве платы скот поступал не в личное пользование мастера, а в распоряжение всей фамилии, к которой он принадлежал .
Таковы итоги обзора производственной деятельности ингушей. Рассмотренный материал позволяет сделать следующие выводы:
1. Несмотря на давность происхождения, техника отдельных производств у ингушей до самого последнего времени оставалась чрезвычайно низкой.
2. Производство изделий, потребных в хозяйстве горцев, обычно не являлось уделом отдельных мастеров-профессионалов; оно носило часто сезонный характер, и было обусловлено потребностями жителей ближайших селений.
3. Особенно узкой специализации производства и разделения труда в массе ингушских производственников еще не наблюдается, за исключением мастерства в строительстве боевых башен, в гончарстве и отчасти ювелирном деле.
4. Поскольку подавляющее большинство изделий производится силами членов одной семьи (преимущественно женщинами) и обычно для внутреннего потребления, правильнее было бы всю производственную деятельность средневековых ингушей именовать домашним производством, а гончарное дело – сезонным кустарным промыслом.
5. Даже отдельные группы мастеров – строителей боевых башен, обладая всеми чертами «квалифицированных ремесленников» (работа за плату, работа на стороне и т. д.), не были оторваны от родовой общины, своей фамилии, имеющей общее хозяйство. В ингушском обществе даже накануне проникновения на Кавказ капиталистических отношений ремесло еще не отделилось окончательно от основных видов хозяйственной деятельности – скотоводства и земледелия.
При отсутствии собственных городов и вполне оформившихся общественных классов такое состояние ремесленной деятельности в средневековом ингушском обществе представляется вполне естественным и отвечающим исторической реальности того периода.
Из сделанного обзора всей хозяйственно-производственной деятельности ингушей на протяжении средневекового периода их истории с несомненностью вытекает одно положение, что ингушское хозяйство с давних пор и до позднего времени имело натурально-потребительский характер. Причиной такого явления можно считать низкий уровень производительных сил, отсутствие удобных путей сообщения, которые бы облетали установление прочных хозяйственных связей внутри самой Ингушетии и вне ее, длительное окружение более сильными соседями, посягающими на имущество и независимость ингушей. Нельзя признать убедительным высказанное недавно утверждение о «широко разветвленной сети коммуникаций», о «благоприятных природных условиях», способствующих якобы оживленному развитию всевозможных связей ингушей с внешним миром . Связи, конечно, были, но они не выходили далеко за пределы Ингушетии.
Мы почти не имеем веских данных о широком обмене у ингушских племен в ранний период их истории. И хотя в современной специальной литературе есть предположение об очень ранних и дальних связях ингушей даже с населением современной Абхазии, их нельзя считать серьезно обоснованными. Так, А.И. Шавхелишвили, основываясь на свидетельстве Вахушти Багратиони о том, что «в 1-й половине XVIII века кавказские горцы испытывали нехватку соли», допускает, что среди народов, встречавшихся в страбоновской Диоскурии (современный Сухуми), могли быть и «предки вайнахов», якобы прибывшие за солью . Надуманность этого заявления очевидна. Конечно, соль, особенно в Средние века, безусловно, поступала в горы в порядке обмена с племенами Северо-Западного Прикаспия и Предкавказья. Но тот же Вахушти действительно подтверждал, что в его время горцы все, «что им нужно… привозят из Грузии» .
В археологических материалах из ингушских подземных и полуподземных склепов XII–XIV вв. как будто прослеживается какая-то общность черт материальной культуры, присущая широкой территории всего Северного Кавказа и Закавказья. Сходные черты устанавливаются по глиняной красноватой посуде с линейным и волнистым орнаментом, металлическим серьгам, височным подвескам и другим украшениям. Наблюдаемые явления можно объяснить существовавшим общением, экономическими связями предков ингушей с соседними народами, особенно в период, когда многие горцы Северного Кавказа являлись подвассальными Грузии . К сожалению, этот период настолько слабо отражен в исторических документах, что уверенно говорить о хозяйственных связях горцев Северного Кавказа этого времени по письменным источникам затруднительно. Ослабление же и раздробление Грузинского государства, происшедшее в XV в., сказалось и на экономических связях ингушей с населением Закавказья и способствовало установлению ярче выраженных отношений с экономически более сильными народами Северного Кавказа – кабардинцами, кумыками и др.
Попытку осветить чисто экономические связи вайнахов с Грузией предпринимал А.И. Шавхелишвили, хотя в его распоряжении имелось очень мало данных для исчерпывающей разработки этой темы. Можно думать, что эти взаимосвязи не прекращались и выражались в самых различных формах, диктуемых задачами и условиями феодальной монархии Грузии: в мирном обмене, общении групп населения, в общих бранных делах и в столкновениях друг с другом. Об этом можно судить по беглым историческим справкам , фольклору и археологическому материалу из надземных склепов XVI-XVII вв.
Очень показательно, что исследователи XVIII-XIX вв. почти не упоминают об обмене у ингушских племен. Н. Дубровин, например, описывая промышленность и торговлю чеченцев, к которым он относил и ингушей, писал: «…Все это (плохое сукно, сыромятные кожи, овчины, войлок, бурки) продавалось и обменивалось на чугунные котлы, крашенину, пестрядь, калмыцкий чай, небольшое количество стали и железа. Все эти вещи добывались через армян и других промышленников или мирных чеченцев, иногда из третьих или четвертых рук. Сами чеченцы торговлей занимались мало и считали это занятие постыдным». И дальше: «Вся эта торговля была по преимуществу меновая и редко велась на деньги» . Все сказанное относится к периоду начального проникновения в горскую среду русского товарного хозяйства.
Нас же интересуют торговые связи ингушей в период, значительно предшествующий появлению капиталистического влияния на горцев Северного Кавказа. И на вопрос, поставленный таким образом, мы должны будем дать почти отрицательный ответ. На заре своей истории, да и позднее (вплоть до XV-XVI вв.) ингуши, по-видимому, не знали широкого и регулярного обмена, а тем более торговли.
Как уже отмечалось, все свои несложные потребности ингушская родовая община удовлетворяла сама. Обмен своей продукцией между отдельными родами (владеющими одни – скотом, другие – продукцией земледельческого труда) если и имел некогда место у ингушей, то, по всей вероятности, носил случайный характер. До ХVIII в. у них не было и своих посредников такой меновой торговли, т.е. купцов.
Сохранившийся до нашего времени у ингушей обычай отдаривания, т.е. обычай дарить гостю любую понравившуюся ему вещь взамен таким же образом приобретенной, говорит о бытовавшей некогда у ингушей примитивной формы обмена, встречаемой у многих первобытных народов мира .
Известно, что у скотоводов обычно мерилом всех ценностей являлся скот. У ингушей, главную основу хозяйства которых составляло скотоводство, он также являлся таким эквивалентом. До последнего времени пахотный участок в горах стоил определенное количество скота. Стоимость же коня определялась несколькими головами рогатого скота. При выкупе пленника, уплате «калыма» за невесту или компенсации за убийство ингуша расплачивались скотом.
Денежное обращение у населения горной Ингушетии появилось гораздо позже. Поэтому на ее территории весьма редки находки средневековых монет, причем все они с пробитыми отверстиями для ношения в ожерелье. Из всех известных нумизматических находок, сделанных в горной Ингушетии и относящихся к эпохе II тысячелетия н. э., первыми и вполне достоверными являются две джучидские монеты (1312-1313 гг.), найденные Л.П. Семеновым в 1937 г. при раскопках подземного склепа у с. Верхний Датых (медная и серебряная). При вскрытии там же каменного ящика обнаружено три серебряных диргема (747 и 768 гг. хиджры, т. е. 954-955 гг. н. э.) . Все монеты были с отверстиями для ношения и функций денег не выполняли.
Упоминаемые же П.С. Уваровой в V томе «Museum Caucasicum» татарские серебряные монеты, найденные в аулах р. Ассы, равно как и другие неизвестные монеты, по словам X.Б. Ахриева происходящие из могильника у с. Фуртоуг, может быть, и относятся к эпохе бытования здесь ингушских племен, но нуждаются в проверке и уточнении .
Все же другие монеты, найденные в различных пунктах Ингушетии, за исключением Сунженского клада, состоящего из 200 абасидских диргемов и найденного в 1855 г. , также немногочисленны и по времени не выходят за пределы X в. н.э. Кроме того, подавляющее большинство этих монетных находок вообще не может служить доказательством существования денежного обращения, так как все монеты имели пробитые отверстия и использовались в качестве женских шейных или головных украшений, что обычно для обществ, не знавших классов и широких международных связей.
На первый взгляд может показаться странным, что даже при временной вассальной зависимости горцев от феодальной Грузни в ранних ингушских склепах и могильниках отсутствуют грузинские средневековые монеты, которые тоже могли выполнять те же функции украшений.
Но надо помнить, что период наивысшего расцвета средневековой грузинской культуры и государственности – XI-XIII в. – одновременно является и временем прекращения чеканки серебряных монет, явлением, характерным для всей Передней Азии. По причинам, пока окончательно не выясненным, почти после столетнего перерыва чеканка серебряных монет в Грузии возобновилась только при царице Русудане в 1230 г.; медные монеты, чеканившиеся в предшествующий период в Грузии, были абсолютно бесформенные и вряд ли могли привлечь внимание горских красавиц как украшения. В монетах же как в денежных знаках горские общества, в том числе и Ингушетия, даже будучи подвассальными Грузии, потребности не испытывали.
Вот почему медных грузинских монет этого времени пока не найдено в горских обществах ни на северных, ни на южных склонах Главного Кавказского хребта.
Примерно с XVI–XVII вв. (со времени переселения горцев в предгорья и основания предгорных селений) ингуши-горцы и переселенцы начинают более активно вступать в меновые связи друг с другом, обменивая скот на зерно и прочие продукты. Особенно оживляются внешние связи с грузинами, осетинами, кабардинцами и другими, что довольно хорошо прослеживается по таким ингушским преданиям, как легенда о Соска-Солса, о Гази-мальчике, о Карцхале, о Джерахмате, и др. Вахушти Багратиони прямо говорит о своеобразной форме «обмена», существовавшего в XVIII в. между ингушами и кабардинцами: «А повинуются и платят дань соседним черкесам, дабы получать от них жизненные продукты, одежду и соль» . Развивающиеся внешние связи, в какой бы форме они ни проявлялись, служат базой для крепнущего и, наконец, установившегося регулярного обмена уже вне родовых общин ингушей, особенно заметного в период полного распада ингушской родовой организации, характеризующийся выделением мощных больших семей-фамилий и организацией территориальной общины.
Среди могильного инвентаря XVI–XVII вв. встречаются привозное красное сукно, хлопчатобумажные ткани, шелковые ткани, привозные украшения, редкие монеты и т.п. Весьма возможно, что некоторые типы серебряных украшений, сходные с дагестанскими, получались через посредство чеченцев, у которых они также встречаются, но получались в порядке того же обмена натурой, который теперь, по-видимому, начинает приобретать более постоянный характер, особенно между экономически мощными ингушскими фамилиями и верхушечными слоями соседних обществ.
Именно к этому времени и относятся свидетельства, содержащиеся в ингушском фольклоре, о связях верхов ингушских групп с кабардинскими феодалами и даже с грузинским царствующим домом. На связи Ингушетии с Грузией в период XV–XVIII вв. указывают грузинские надписи на стенах склепов и на кувшинах, находимых в полуподземных склепах «Магате», «Мохде» и др.
По ряду исторических данных известно, что в период позднего Средневековья даже «иранские и турецкие товары привозились через Грузию и попадали к народам Северного Кавказа» . Эти свидетельства подтверждаются и данными археологии. В надземных склепах горной Ингушетии изредка встречаются прекрасные образцы иранских шелковых тканей XV-XVI вв. и куски закавказской шемахинской шелковой пряжи. Такие ткани были найдены в склепе у с. Хамхи экспедицией ГИМ в 1939 г.
В связи с этим необходимо хотя бы кратко осветить вопрос о путях сообщений, проходивших через Ингушетию в далеком и недавнем прошлом. Несмотря на то, что письменные источники и архивные данные об Ингушетии рисуют картину острого бездорожья края, нельзя считать, что этот район, прилегающий к древнейшему Дарьяльскому проходу, ставшему позднее Военно-Грузинской дорогой, являлся абсолютно замкнутым, обреченным на изоляцию. В свете археологических фактов кроме Дарьяльского прохода одним из основных путей, проходивших через Ингушетию и сохранивших свое значение до современности, является ущелье, по которому с юга на север протекает р. Асса. Менее значительным является путь по ущелью р. Армхи, соединяющий через Цейламский перевал Военно-Грузинскую дорогу с Ассинским ущельем (Джераховское ущелье).
Ингушскую территорию с Грузией соединяли и многие другие трудные перевалы .
Работами Северокавказской археологической экспедиции Академии наук СССР и Государственного Исторического музея в прошлые годы установлена исключительная насыщенность Ассинского ущелья разнотипными и разновременными памятниками древности, начиная от эпохи бронзы и кончая XIX в. Выясняется, что Ассинское ущелье является древнейшим путем, через который осуществлялись связи местного населения горных и плоскостных районов.
Владение выходом из ущелья имело не только большое экономическое, но и стратегическое значение. Кто обладал входом в ущелье, тот и был хозяином района.
Существовал и другой путь по ущелью р. Армхи, судя по памятникам материальной культуры и народному эпосу, также весьма древний. По этим основным магистралям и осуществлялось некогда миграционное движение ингушей с гор в предгорья и на плоскость. Этими путями пользовались и московские дипломатические посольства, направлявшиеся в XVII в. в Грузию . Этими же дорогами осуществлялось общение ингушских племен со своими ближайшими соседями и позднее. И, конечно, не случайностью нужно объяснить, что в конце XIX в. один из вариантов постройки кавказской перевальной железной дороги предполагалось осуществить именно по Ассинскому ущелью.
Очевидно, этот путь играл немаловажную роль в истории ингушей как почти единственный путь, соединяющий отдельные районы края. Ассинское ущелье, особенно в древности, не было такой удобной дорогой, которая обеспечивала бы постоянную и оживленную связь всего населения плоскости с Закавказьем и Восточным Кавказом; тем не менее, оно нередко являлось значительным, если не «торговым путем», каким оно кажется Н.Ф. Яковлеву, то во всяком случае весьма значимым для сношений и взаимосвязей с соседями.
Отмеченные выше нумизматические находки, сделанные в этом районе, и другие факты свидетельствуют в пользу признания определенной роли, которую этот путь играл в древности . Конечно, Ассинское ущелье не имело того значения для народов, населяющих южные и северные склоны Кавказского хребта, какое имели древнейшие пути, проходившие через Дарьяльское ущелье (Военно-Грузинская дорога) и через Мамисонский перевал (Военно-Осетинская дорога), тем не менее, для местной истории оно имело первостепенное значение. По мнению ряда исследователей, опирающихся на древние грузинские летописи, Ассинское ущелье и является той «Панчуа-Дзурдзукской дверью» или «дорогой», которая издавна соединяла горцев Северного Кавказа с районами Грузии . Историческая обстановка, сложившаяся в эпоху раннего Средневековья, не способствовала повышению роли этих путей так, как, скажем, перевальных путей Центрального и Западного Кавказа, через которые осуществлялись сношения Византии с Хазарской державой. Общение же народов Северного Кавказа с населением Восточного Закавказья происходило по самому удобному Дербентскому или Каспийскому проходу. Роль же довольно глухого и труднодоступного Ассинского ущелья ограничивалась более узкими рамками краевого масштаба. Основная причина кроется в чисто топографических особенностях этого пути. Среднее течение р. Ассы приблизительно до с. Пуй можно считать удовлетворительной дорогой, но дальше путь пролегал по лесному массиву, крутым склонам и обрывам . Выше уже приводились свидетельства кахетинского царя Теймураза I о состоянии открытой им дороги через территорию ингушей. Очевидно, общение местного населения по этой дороге, через перевалы (как это наблюдается еще и сейчас) имело довольно ограниченный, местный и сугубо сезонный характер, но в периоды военных столкновений она оставалась основной магистралью, связывающей ингушей с Кахетией и вообще с Закавказьем.
Мы вправе ожидать открытия каких-либо убедительных следов движения ингушей по другому широко известному в древности пути, пролегавшему рядом с Ингушетией, – по Дарьяльскому проходу. Но связь именно этого пути с территорией, занимаемой ингушами, прослеживается слабее, хотя и она документируется. Можно думать, что тяжеловесные архитектурные украшения храма «Тхаба-Ерды» (резной карниз, фасадная скульптура и пр.), являясь плотью от плоти грузинского церковного зодчества XII в., были доставлены в Ассинское ущелье именно этим путем.
Пожалуй, здесь уместно будет подчеркнуть давнее и постоянное стратегическое значение этого пути, по справедливости оцененное К. Марксом в таких словах: «Единственная военная дорога, заслуживающая это название, вьется от Моздока к Тифлису, проходя через теснины Дарьяльского ущелья; она защищена непрерывной цепью укреплений, но подвергается с обеих сторон беспрестанным нападениям кавказских племен» .
К сожалению, проследить более подробно органическую связь ингушей с этим древнейшим кавказским проходом не представляется возможным. Этого вопроса не освещает даже ингушский эпос. Известно только, что долгое время контроль за этим проходом находился в руках алан-осетин, недаром он и в древности назывался «Аланским проходом». В более поздних источниках упоминалось о том, что наравне с осетинами плату за проезд по этому пути взимали и ингуши.
Развитие ингушского народа в течение столетий протекало в не особенно благоприятных условиях, в значительной изоляции от основных древних торговых путей Кавказа (Аланский проход, Дербентский проход, путь по Тереку из Кабарды к Каспию). В какой-то степени и этим объясняются некоторый консерватизм и сохранение до позднего времени архаических черт в труде и быту ингушей, как и пережитков патриархально-родового уклада, с трансформацией которого мы дальше познакомимся.
Глава шестая
РАЗВИТИЕ ИНГУШСКОГО РОДА И СИСТЕМА ЗЕМЛЕПОЛЬЗОВАНИЯ
Пытаясь восстановить сущность средневековых общественных отношении у ингушей, мы не должны забывать того, что исторические справки из письменных источников знакомят нас не с исходными моментами истории изучаемого общества, а с общественным укладом, наблюдаемым у ингушей в сравнительно позднее время (XVIII – начало XIX в.). Судить об общественных отношениях более раннего периода мы можем частично по памятникам материальной культуры, а главным образом по фольклору, народному эпосу и адатам.
Такой обычай, как «барч», т.е. обязательное дарение дядей по матери оседланного коня племяннику, достигшему совершеннолетия (бытовавший до последнего времени у ингушей), свидетельствует о глубокой давности его происхождения. Ингушам была присуща та система особо близких взаимоотношений между дядьями по материнской линии и племянниками, называемая в этнографии «авункулатом», согласно которой дядя является первым опекуном племянника, а последний – непременным помощником своего дяди во всех его начинаниях . По адату ингушей, племянник имел право безнаказанно выкрасть коня у дяди в случае отказа последнего в подарке. Выход замуж или женитьба племянников тоже происходили с разрешения дяди по матери. Можно полагать, что узаконены эти обычаи были еще со времени матриархата. Очевидно, от этого же времени сохранился и другой обычай ингушей: впервые новорожденного укладывают в люльку не кто иные, как родственники со стороны матери.
Известно, что кровомстителями у многих народов обычно выступают родственники по отцовской линии, иногда до четвертого поколения. У ингушей же, даже в отличие от чеченцев, в кровной мести активное участие принимают дядя и племянник по материнской линии .
Одним из важных признаков материнского рода является запрещение браков внутри рода – экзогамия. У ингушей это запрещение освящено адатом, и хотя продолжает существовать в патрилокальном роде, но свое происхождение ведет с очень отдаленной эпохи истории ингушской родовой организации, т. е. еще со времен существования материнского рода. На это указывает запрет жениться на очень далеких родственниках со стороны матери. У ингушей наряду со счетом родни по отцу ведется счет и по матери, т. е. по роду дедушки с материнской стороны, причем родственники со стороны матери пользуются особым вниманием; о них ингуши говорят: «Родственники по матери чувствительнее родственников по отцу» .
Эти пережиточные родовые явления, сохранившиеся у ингушей, доводят нас до самых истоков родовой организации, до классического матрилокального рода. Больше того, по наблюдениям А.М. Золотарева, у ингушей хоть и в пережиточной форме, но сохранился один из важнейших признаков первоначальной родовой организации – дуализм, т.е. разделение родовой общины на две основные половины. А это есть реликт очень архаического дуального деления . Будучи в составе Северокавказской археологической экспедиции в Ингушетии в 1938 г., А.М. Золотарев, пользуясь содействием директора Ингушского музея Мурата Куркиева, сумел собрать интересный материал по этой важной теме. Оказывается, в пережиточной форме у ингушей сохранились явные древнейшие признаки рода – разделение родовой общины на две половины. К сожалению, из опубликованной после смерти автора книги эти ценные данные оказались изъятыми .
Более широкое освещение этой поры ингушских общественных отношений мы дать не можем, но и этот материал позволяет полагать, что ингуши некогда прошли эту изначальную стадию родовой организации, стадию материнского рода. На вопрос, где и особенно когда, трудно дать удовлетворительный ответ. Но если мы предполагаем глубоко автохтонное развитие ингушского общества, то нужно думать, что стадию матрилокального рода ингуши, как и близкородственные им чеченцы, пережили где-то тут же, в центральном районе Кавказа, одновременно с другими так называемыми «яфетическими» родовыми группами пшавов, тушин, хевсур и других родственных им народов, представителей кавказской языковой семьи.
О существовании у чечено-ингушских племен крупных родов и фамилий было известно давно, начиная с конца XVIII в., по наблюдениям акад. Гюльденштедта, Клапрота, Рейнегсса, Потоцкого и других авторов. Возникшая в XIX в. обширная кавказоведческая литература содержит немало сведений о родовой организации кавказских горцев, в том числе и ингушей. В 1872 г. чеченец по национальности Уммалат Лаудаев опубликовал работу «Чеченское племя» , в которой дал довольно полное описание родовых общин у чеченцев и ингушей.
Но только М.М. Ковалевский в известной своей работе «Закон и обычай на Кавказе» на основе огромного сравнительного материала впервые дал научное определение всем особенностям родового быта кавказских горцев, включая и ингушей .
Родовое устройство чеченцев и ингушей, как и других кавказских горцев, и поныне привлекает внимание исследователей; с разным багажом знаний конкретного материала и с различной методологической и научной подготовкой они пытались осветить эту важную проблему. В результате мы имеем множество самых различных и порою противоречивых утверждений по основным вопросам общественного строя .
В последнее же время стали появляться бездоказательные заявления, полностью отрицающие существование родовой организации у народов Кавказа в недалеком прошлом. В недавно вышедшем VIII томе «Известий Чечено-Ингушского научно-исследовательского института» на с. 240 так и сказано: «Никакого рода как такового… у чеченцев (или вообще на Кавказе) не было не только в XIX, но даже и в XV веке» (!) . Причем это утверждение сопровождается произвольными рассуждениями, сводящими к нулю все значение работ по исследованию рода М.М. Ковалевского, которыми вправе гордиться отечественная историческая наука.
Все это происходит оттого, что под родом понимается только материнский род и не признается патриархальный, особенно в стадии его разложения. Вряд ли можно такое толкование признать марксистским взглядом на развитие родовой организации. Ведь этим самым снимается вопрос о ее генезисе, а в самой трактовке этого вопроса игнорируется основное указание В.И. Ленина «не забывать основной исторической связи, смотреть на каждый вопрос с точки зрения того, как известное явление в истории возникло, какие главные этапы в своем развитии это явление проходило, и с точки зрения этого его развития смотреть, чем данная вещь стала теперь» .
Но вернемся к своей теме. Учитывая архаичность пережиточных форм, сохранившихся в ингушском обществе до сравнительно позднего времени, целесообразно воспользоваться имеющимися данными и проследить весь процесс стадиального роста и развития ингушской родовой общины.
Род у чеченцев и ингушей называется «тайпа» (чеченский) – «тейпа» (ингушский) . Встречающееся в литературе название чеченского рода «тохумом» (кумыкское «тохум» – род) распространено только у плоскостных чеченцев, и ингушам оно неизвестно. По утверждению ингушей, все члены тейпы – родственники, братья («йиши» – «воша»), образующие братства («вошала»). По существу это и есть первобытная родовая организация. «Все, кто находится вне «тейпы», – чужие, не родственники для тех лиц, которые входят в состав тайпы. Между двумя тайпами нет ничего общего, связующего, кроме разве общности языка, соседских отношений в племенной связи» .
В ранний период членов тейпы объединяли: 1) единство происхождения (нередко мнимое, поскольку позднее оно нарушалось случаями приема в род чужеродцев); 2) экзогамия; 3) кровная месть; 4) коллективная помощь; 5) коллективная собственность; 6) общеродовые кладбища. Во главе тейпы стоял старейшина, который пользовался большим уважением, был «начальником, судьею и первосвященником» . Такие родовые старейшины были некогда у пшавов, осетин , сванов и других кавказских горцев .
Некоторые ингушские тейпы насчитывали до сотни членов и больше (особенно многочисленными являлись тейпы Таргимхоевых, Кастоевых и Эгиевых). С умножением числа членов тейпы дробились на более мелкие группы, иногда переселявшиеся в другие места. В процессе сегментации родовых общин эти отпочковавшиеся от тейпы группы чеченцами назывались «гаары», или «неки», ингушами – «веки», или «вяры» . По представлениям ингушей, вяр или нека входит в тейпу как часть целого.

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
You can follow any responses to this entry through the RSS 2.0 feed. Both comments and pings are currently closed.

Comments are closed.