Воскресенье, Январь 22nd, 2012 | Автор:

М. О. КОСВЕН
АТАЛЫЧЕСТВО
Журнал «Советская этнография»
Номер 2 за 1935 год
1
Аталычеством в этнографии Кавказа именуется порядок, основная сущность которого состоит в том, что ребенок вскоре после своего рождения, переходит на некоторое время в другую семью, а затем возвращается к своим родителям. Происхождение, история, действительная сущность, общественное значение и проч. этого порядка остаются вопросами, до сих пор не получившими удовлетворительного объяснения.
В настоящее время аталычества на Кавказе нигде, конечно, не существует. Уже в те времена, когда этот порядок впервые наблюдался и был описан, он принадлежал к явлениям пережиточным и вымирающим. О существовании аталычества в прошлом имеются свидетельства для следующих народов: абхазов, черкес и кабардинцев, т. е. для адыгейской группы; для балкарцев и карачаевцев, т. е. народов тюркской ветви, соседствующих с адыге, и, наконец, для осетин и сванов. Имеющийся литературный материал об аталычестве весьма скуден; все показания очень кратки и неотчетливы. Данная работа исполнена преимущественно по литературным источникам, отчасти – на основании материалов, собранных автором в Кабарде, Балкарии и Юго-Осетии в 1929, 1931 и 1932 гг.
Утвердившийся в кавказоведческой литературе термин аталычество взят от слова аталык, которым именовалось лицо, бравшее ребенка на воспитание. Воспитанник назывался у кабардинцев и осетин-иронцев – кхан, у осетин-дигорцев – емцег, у других черкесских народов – фур. Иногда словом емцег обозначается не воспитанник, а воспитатель. Слово кхан, по имеющимся в литературе указаниям, означает «кровь», емцег – «сосок», «грудь матери», «сын».
Как об этом гласит ряд показаний, аталычество в более отдаленные времена имело весьма широкое распространение у вышеназванных народов. С течением времени оно ограничивалось и изживалось. В старину черкесы всегда отдавали своих детей на воспитание, причем отдающая семья в то же время сама брала чужих детей. Данный порядок распространялся как на мальчиков, так и на девочек, позже – преимущественно на мальчиков. Далее, у черкесов же, в более отдаленные времена практика аталычества была присуща всем социальным слоям, впоследствии оно приняло резко выраженный классовый характер. По отзыву Белля, аталычество у черкес было в более отдаленные времена всеобщим явлением, позже – продолжало держаться преимущественно в княжеских и дворянских семьях. Что касается других народов, то имеющийся материал говорит об отдаче детей на воспитание только князьями и дворянами.
Указанными чертами, однако, не исчерпывается своеобразный классовый характер аталычества. Более существенную черту данного порядка составляет то, что по общему правилу высшие сословия отдавали своих детей в семьи зависимого от них сословия или класса. У черкес князья отдавали детей на воспитание своим вассалам, у кабардинцев дворяне – крестьянам. По указанию Коха, воспитатель обычно стоял по своему социальному положению ниже отца ребенка. Таким образом, князь отдавал своих детей дворянину, дворянин – крестьянину, либо же и князья, и дворяне отдавали детей крестьянам. По указанию Альбова, среди абхазов не было ни одного крестьянина, который бы не воспитал одного или нескольких князей и дворян, и едва ли мог набраться один процент дворян, вскормленных собственной матерью. По другому указанию относительно черкес, князь мог отдать своего ребенка дворянину, но сам мог воспитывать только княжеского ребенка, т. е. равного сословия.
В ту эпоху, когда в середине ХVIII в. Кабарда находилась в зависимости от крымских и кубанских ханов, кабардинские княжны выдавались замуж за этих ханов, но дети их воспитывались в Кабарде.
Показания об аталычестве говорят об отдаче детей преимущественно как о добровольном акте со стороны родителей. Не упоминается, например, о естественном, казалось бы, в данном случае протесте матери ребенка. С другой стороны, обращает на себя внимание иногда отчетливо выражающееся домогательство со стороны берущего на воспитание либо даже приписывание себе права на получение ребенка. У черкес, если отец сам не выбирал воспитателя для сына, то всякий мог предложить себя в этом качестве. По другому указанию, у черкес вскоре после рождения ребенка у князя или дворянина являлись многие, желающие взять на воспитание новорожденного. И чем «значительнее» был отец, тем больше таких желающих являлось. Иногда между претендентами возникали споры, и отец должен был допустить, чтобы его ребенок, пробыв несколько лет у одного воспитателя, переходил к другому, позже – к третьему.
Более того, практика описываемого порядка знала насильственную форму, а именно похищение ребенка. Как говорит Тэтбу де Мариньи, у черкес каждый новорожденный мальчик похищался часто без ведома его родителей, причем похититель на другой день объявлял себя аталыком похищенного ребенка. Одно из наиболее старинных описаний (1796 г.) аталычества принадлежит немецкому путешественнику Рейнеггсу. Когда, рассказывает Рейнеггс о кабардинцах, у князя рождался сын, то одно из зависимых лиц («кул») этого князя или другого члена данного княжеского рода просьбами и подарками склоняло мать новорожденного позволить ему украсть ребенка. Если мать соглашалась, этот зависимый отправлялся с семью «благородными» ночью в княжеский дом, брал ребенка и воспитывал его до совершеннолетия. На все время воспитания ребенка эти «благородные» оставались свидетелями тождества ребенка, на шее у которого находился особый запечатанный знак. Затем при возвращении воспитанника в родительский дом эти семеро свидетелей клятвой подтверждали тождество возвращаемого с похищенным. Существуют и иные указания о случаях похищения ребенка для воспитания, что не считалось преступным.
Иную черту вводит описание аталычества у черкес-темиргоевцев. Здесь отдача на воспитание составляла акт оказания чести воспитателям: еще до рождения ребенка родители намечали семью и предупреждали ее о предстоящей отдаче ей новорожденного, причем отказа от этой чести не бывало.
Наконец, новую черту дает аталычество у сванов, где оно составляло обязанность. Здесь крестьяне («гери») помимо барщины и натуральных налогов несли ряд других повинностей, в том числе воспитание детей своих господ.
Как можно было видеть из приведенных показаний, ребенок обычно отдавался немедленно после рождения. У абхазов даже еще до наступления родов являлись будущие воспитатели. Затем, получив ребенка, в торжественной процессии возвращались в свое селение. У черкес мать кормила ребенка обычно до того времени, пока он не начинал самостоятельно ползать, после чего ребенок отдавался воспитателям. В иных случаях будущие воспитатели заранее подыскивали кормилицу, и ребенок отдавался уже на третий день после рождения. Сообщение Клапрота, относящееся к черкесам, вносит в срок отдачи ребенка некоторую сословную разницу: мальчик князя отдавался на третий день после рождения, дворянина – в возрасте трех-четырех лет. Срок, до которого ребенок отдавался на воспитание, преимущественно определяется выражением «до совершеннолетия», иногда – «до 12–13 лет», «до 17–18 лет», «до женитьбы»; у балкарских князей – до 7 лет; у черкес девушки отдавались до 12–13 лет, иногда – до выхода замуж.
По общераспространенному порядку, в течение всего времени нахождения воспитанника у аталыка родители не должны были видеться со своим ребенком, справляться и вообще обнаруживать какую-либо заботу о нем. Даже выказать желание повидать своего ребенка считалось для отца непростительной слабостью. У черкес отец, в случае свидания с сыном, не должен был даже подать вида, что узнает его.
По словам Клапрота, у черкес воспитанник оставался у аталыка до своей женитьбы, причем жена выбиралась аталыком. Соответственно, до этого времени родители не видали сына. Отсюда, говорит Клапрот, у черкес – холодные отношения между самыми близкими родными. Точно так же, по словам Дюбуа де Монпере, у черкес отец после отдачи сына виделся с ним впервые уже тогда, когда последний был женат. Наконец, по неотчетливой записи адата кабардинцев и осетин, княжеский сын, возвратившись домой, уезжал затем вновь из родительского дома, «потому что никакой князь в Кабарде с отцом жить не может» (то же – об осетинах).
Существующие показания обычно говорят о том, что воспитание должно было носить весьма тщательный и разносторонний характер. Иногда указывается на суровость воспитания. Иные черты вводит запись адата кабардинцев. «В Кабарде князь и узденья по большей части не воспитывают детей при себе, а отдают их до совершеннолетия к аталыку или кормилице, которые не учат ничему, а делают их чуждыми родителям и даже к ним непослушными» (та же дословно запись для осетин-дигорцев, балкарцев и карачаевцев).
По окончании срока воспитания аталык должен был одеть воспитанника, снабдить его оружием, дать коня, иногда раба, и привезти в отцовский дом. В свою очередь аталык получал от отца воспитанника вознаграждение, иногда довольно крупное, и сверх того щедрые подарки. Подарки давались аталыку и прочей родней воспитанника. У кабардинцев и осетин сверх того аталык получал подарки и от самого воспитанника. У кабардинцев аталыку выделялся участок земли в пожизненное или потомственное пользование, получившее название держания земли «на емцегском праве» и, между прочим, всегда сопровождавшееся постоянными пререканиями. Такое держание накладывало на владельца определенные обязанности: иногда это были ежегодные платежи, так называемая «емцегская подать», иногда – обязанность оказывать собственнику земли почтение и различные услуги; иногда, наконец, эти услуги состояли в обязанности участвовать в полевых работах и переходили таким образом в барщину. По неряшливому выражению М.М. Ковалевского, у осетин аталык «попадал в близкие люди» к отцу своего воспитанника.
Особые черты вводит в характеристику аталычества описание Рейнеггса, касающееся кабардинцев. Этот порядок изображается здесь как один из способов для крепостного получить звание «благородного». Продолжая приведенный выше рассказ о похищении ребенка при участии свидетелей, Рейнеггс указывает, что этот акт имел целью получить высшее звание: после того как похититель возвращал ребенка, «княжеский род из благодарности жаловал воспитателю благородное достоинство».
Заслуживает внимания и церемониальная сторона аталычества. У осетин при отдаче ребенка происходил пир. О торжественной процессии увода ребенка у абхазов уже упоминалось. Точно так же и при возвращении ребенка у черкес устраивался пир с участием всей родни. По описанию того же Рейнеггса, у кабардинцев возвращение ознаменовывалось пиршеством с участием родителей, всего княжеского рода и других приглашенных «благородных». Воспитатель вводил мальчика, которого отец не видел со дня его рождения, свидетели клятвой подтверждали происхождение ребенка, и весь род его признавал. Следующую картину возвращения воспитанника у черкес рисует Белл. Воспитанник возвращался, сопровождаемый целой партией людей, вооруженных большими ветвями.
Партия эта встречалась с таким же образом вооруженными людьми и между обеими сторонами происходила полусерьезная стычка, сопровождавшаяся все же кровопролитием. Затем следовали обмен подарками и ряд празднеств, во время которых вновь повторялись такого же рода сражения между сторонами, также же вооруженными ветвями.
Отношения между воспитанником и его аталыком, а равно семьей или родственной группой последнего, характеризуются в особенности тем, что они, во-первых, значительно шире таких, какие могли вытекать из факта воспитания самого по себе, во-вторых, они отнюдь не прекращаются с окончанием срока воспитания, а сохраняются и проявляются в разнообразных формах и в различных случаях.
Начать с того, что у черкес, по Клапроту, имя ребенку выбирали и давали не родители, а кормилица-воспитательница. Отношения и связь между воспитанником и группой, в которой он воспитывался, считались выше, значительнее, чем отношения родственные, считались особо священными. У черкес аталычество устанавливало связь между воспитанником и не только семьей аталыка, но и всем селением или более широкой группой, к которой эта семья принадлежала. Все члены этой группы считали себя аталыками данного воспитанника. У всех адыге, как и у осетин, воспитанник и сыновья аталыка считались молочными братьями, причем их связывала также тесная дружба. У балкарцев воспитанник не мог вступить в брак с кем-либо из семьи своего аталыка. У абхазов воспитанник обязан был защищать интересы того рода, в среде которого он воспитался, должен был вступаться за обиду, нанесенную его воспитателям, участвовать в их набегах и пр. Он соблюдал траур по умершим членам семьи-воспитательницы и распоряжался погребением. В свою очередь, аталык участвовал в делах, касающихся женитьбы своего воспитанника, и вообще в решении вопросов, касающихся его судьбы, а равно и в его погребении. У черкес-темиргоевцев воспитанница была обязана повиновением своему аталыку и его жене вплоть до своего выхода замуж и отдавала им половину своего калыма. Часть калыма за девушку получала воспитательница и у абхазов. У осетин аталык участвовал в выборе невесты для своего воспитанника либо, по другому указанию, лично выбирал невесту. У осетин же аталык получал особый подарок от жениха своей воспитанницы. По сообщению Дюбуа де Монпере, у черкес аталык выбирал для своего воспитанника жену и уплачивал за нее калым.
У всех народов, знавших аталычество, воспитанник оказывал аталыку особое уважение в течение всей своей жизни и уделял ему лучшую и большую часть своей добычи. По одному свидетельству, у черкес воспитанник часто так привязывался к аталыку, что любил его больше родного отца; бывали случаи, что в ссорах отца с аталыком воспитанник принимал сторону последнего. Наконец, у черкес-темиргоевцев считалось, что женщина, вскормившая чужого ребенка, имела на него больше прав, чем родители. Аталык и его жена могли во всякое время потребовать к себе обратно своего воспитанника.
Показания о взаимоотношениях между родной группой воспитанника и группой, его воспитавшей, весьма неотчетливы. У адыге и кабардинцев аталычество, по-видимому, устанавливало между сторонами отношения, которые приравнивались к родственным. По другим указаниям, обе семьи считались в кровном родстве.
Особо должны быть описаны и отчетливо отграничены от аталычества имеющие с ним некоторую близость явления, связанные с кровной местью.
У некоторых народов Кавказа, например сванов, бывало в прошлом, что потерпевший род отвечал на убийство своего сочлена похищением ребенка из рода преступника и либо держал этого ребенка в качестве заложника до получения вознаграждения за убийство, либо усыновлял похищенного и тем возмещал свою убыль в трудовой единице. Другая форма, описанная Ковалевским для балкарцев, состояла в отдаче ребенка на временное воспитание в виде одного из элементов примирения между сторонами. Здесь параллельно с уплатой вознаграждения за убитого виновный род передавал потерпевшим какого-либо малолетнего родственника убийцы. Переданный ребенок (кан-емчек – «крови сын») оставался обыкновенно в новой семье два-три года, после чего с подарками возвращался домой. По внешности сходный, но по существу совершенно иной порядок представляет собой обычай, по которому лицо, находившееся под угрозой мести, могло похитить ребенка из семьи мстителя, воспитать этого ребенка и затем возвратить родителям. Установившееся этим путем родственное отношение устраняло возможность мести и давало почву для примирения враждующих сторон. Вариант данного порядка в изображении записи адата черкес говорит о похищении ребенка ближайшего родственника убитого, совершаемом не самим убийцей, а его покровителем. По окончании воспитания покровитель возвращает похищенного с богатыми подарками отцу, который, приняв сына и подарки, прощает убийцу и т. д. Наконец, еще один особый порядок следующим образом описывается записью адатов кабардинцев: «Князь, убив в ссоре своего узденя, обязан сына его или брата (малолетних) взять в дом и содержать на всем своем иждивении до совершенного возраста; когда же они возмужают, он им дает лошадей, шашки, ружья, весь конский прибор, полную одежду, после чего отпускает в дом, и тем кончается вся вражда. Этот обряд называется тлече-житкан».
Нетрудно видеть, что все сейчас описанные порядки представляют собой совершенно специфические формы урегулирования вражды, возникшей вследствие убийства, а некоторые из этих порядков составляют известные истории уголовного права формы натурального возмещения ущерба либо соответствующие пережитки . Возможно, что некоторые из описанных порядков сложились по образцу или под влиянием аталычества, но по сути дела они ничего общего с ним не имеют.
Существует ряд попыток толкования происхождения и сущности аталычества.
Прежде всего, указывалось, что порядок этот не местный, кавказский, а заимствованный – тюркский или монгольский. Единственным обоснованием такого утверждения служило соображение, что слова аталык, кан и емцег – якобы тюркские. Указание на заимствование – прием широко распространенный в буржуазной науке. Даже если факт заимствования доказан, решительно ничего не говорит по существу вопроса, ибо все же остается объяснить происхождение и сущность данного порядка в том обществе, от которого он, в конечном счете, заимствован. Весьма легковесно, во всяком случае, выводить заимствование какого-либо общественного порядка из сходства или хотя бы заим¬ствования термина. Но дело еще в том, что, насколько можно судить по этнографической литературе, аталычества или какого-либо аналогичного порядка у народов как тюркской, так и монгольской групп по-видимому не существовало. Нам известно лишь одно указание, касающееся башкир: по сообщению Назарова, дети здесь отдаются на воспитание родственнику, который принимает это как знак почтения и доверия к себе, и никакой платы не берет. Ребенок может остаться у воспитателя до десятилетнего возраста .
Своеобразное объяснение аталычества дал в свое время М.М. Ковалевский в «Законе и обычае на Кавказе». Связывая этот порядок с «коммунальным браком» и неизвестностью или спорностью отца и ссылаясь на приведенное выше и принадлежащее Беллю описание процедуры возвращения воспитанника в родительский дом (Bell, II, 245–246), а равно на Коха (I, 383), Ковалевский говорит: «Дети потому поступают у черкесов на воспитание к постороннему лицу, желающему вступить по отношению к ним в роль аталыка, что принадлежность их тому или другому отцу являлась спорной, очевидно, не по иной причине, как по той, что все члены одного братства одинаково могли быть мужьями их матери. Только отрытое признание их тем или другим мужчиной обращало их в его детей. Для этого недостаточно было одного рождения в той или другой семье, требовалось еще усыновление: усыновление, принимавшее вышеописанную форму передачи аталыком взрослого сына в руки мужа его матери».
Крайняя искусственность или даже вымышленность этого объяснения достаточно очевидна. Можно, однако, заметить, что ни о каком акте усыновления или хотя бы передачи воспитанника в руки отца ни у Белля или Коха, на которых ссылается Ковалевский, ни вообще в иных описаниях аталычества не говорится. Этнография знает, правда, известную из истории некоторых народов процедуру, представляющую собой нечто в роде акта признания отцом своего ребенка, однако отдавать ребенка на 13–18 лет в чужую семью только для того, чтобы его затем усыновить, – до такого порядка никто, кроме Ковалевского, не додумывался.
Широко распространено объяснение аталычества стремлением дать детям необходимое в условиях горского быта суровое воспитание, говоря языком начала прошлого века, «дабы не допустить юности вкусить негу, могущую произойти от природной родительской к детям горячности» . Вздорность этого объяснения достаточно очевидна. К тому же материал говорит преимущественно об аталычестве как порядке, существующем не в силу желания отдать детей на воспитание, а в силу стремления получить ребенка, стремления, доходящего вплоть до похищения. Леонтович комбинирует приведенный сейчас мотив с указанием на необходимость для горских феодалов отдавать детей на воспитание в силу беспокойной жизни, которую они вели. «Обычай аталычества, – говорит Леонтович, – издревле практикуется у всех кавказских горцев, главным образом у князей и дворян, и обусловливается всей хищнической обстановкой боевой их жизни. Редко бывая подолгу у семейного очага, хищнику-горцу было не до детей: он сдавал их постороннему аталыку, в школе которого усвоялись питомцем все суровые черты и качества наездника-горца». И это объяснение, конечно, совершенно вздорно: достаточно указать на то, что, как мы знаем, феодалы, отдававшие своих детей, в свою очередь, сами брали на воспитание чужих детей; с другой стороны, вассалы-аталыки тоже отнюдь не оставались в стороне от «боевой жизни».
Иногда фигурирует указания на то, что аталычество было обычным средством прекращения мести и примирения враждующих сторон. Мы видели уже, что соответствующие порядки составляют, по сути, совершенно отличные от аталычества явления. К тому же аталычество по общему правилу практиковалось между сторонами, ни в какой мере не находившимися в состоянии вражды или мести.
Еще одно довольно распространенное толкование аталычества указывает на то, что взаимоотношения и искусственное родство, отсюда возникавшие, давали друзей и защитников. Развивая это положение, Г. Кокиев основывается на том, что между родителями ребенка и воспитателями последнего существовала сословная или классовая зависимость. Г. Кокиев объясняет отсюда, что аталычество «возникло на почве взаимной, – между аталыком и родом воспитанника, – экономической заинтересованности. На почве этой же материальной заинтересованности существовало большое соперничество между охотниками взять сына влиятельного и состоятельного рода на воспитание» . Данное толкование правильно констатирует определенный элемент отношений, существовавший в некоторых случаях аталычества. В отдельных случаях действительно имело место стремление зависимого лица приобрести в лице «сильного» защитника или стремление малоземельного крепостного получить во владение землю хотя бы на кабальных основаниях путем воспитания чужого ребенка. Отсюда домогательство, соперничество с другими и пр., вплоть до похищения. Но полагать, что феодалу для приобретения себе друзей и защитников или кабальных держателей его земли недостаточно было имевшихся в его распоряжении экономических и внеэкономических способов принуждения, что ему приходилось прибегать еще к отдаче на долгий срок своих детей или санкционировать их похищение, что, наконец, у него хватало детей для создания себе должного числа «друзей и защитников», – все это, по меньшей мере, наивно. В данной интерпретации аталычество оказывается изобретением зависимых сословий или крепостных, которому феодалы почему-то подчинились, либо выдумкой феодалов, отказывающихся от своих детей, либо, наконец, противоестественным соглашением тех и других.
Всем приведенным толкованиям аталычества свойственны еще и следующие общие дефекты. Большинство их не только не обосновывается фактическим материалом, но нередко прямо ему противоречит. В лучшем случае эти толкования исходят из одной какой-либо черты, свойственной аталычеству, но совершенно игнорируют другие черты. Элементы, не укладывающиеся в предлагаемое толкование, просто отбрасываются либо объявляются «курьезами», не требующими объяснения. Между тем, как это можно было видеть из изложенного, аталычество выступает в виде довольно сложного, но образующего определенную систему форм и отношений комплекса. Предлагаемая интерпретация аталычества должна поэтому дать объяснение всем элементам данного порядка, внешне пестрый конгломерат отдельных черт и моментов уложить в стройную, взаимосвязанную и взаимозависимую совокупность. С другой стороны, все существующие толкования аталычества берут его статически, не учитывая того, что оно, очевидно, имеет свою историю, на протяжении которой должно было видоизменяться как по содержанию, так и по форме. Наконец, все эти толкования берут данный порядок более или менее изолированно, вне его связи со всей совокупностью общественных отношений.
Однако, для того чтобы дать развернутое историческое толкование аталычества, у нас не хватает материала, относящего к данному порядку и данной группе народов. Поэтому мы должны географически или этнографически расширить поле нашего наблюдения и привлечь к исследованию материал, заимствованный из быта других обществ. При таких условиях не только окажется возможным, – как мы надеемся показать, – понять историческую сущность кавказского комплекса аталычества в целом, но и каждая деталь из имеющихся его описаний получит свое объяснение, каждый исторический осколок данного порядка найдет соответствующее ему в общем комплексе место, не останется необъяснимым «курьезом».
2
Начать с того, что порядок отдачи детей на воспитание, совершенно аналогичный кавказскому аталычеству и совпадающий даже в деталях, мы находим в прошлом скандинавских народов, в частности в Исландии, а равно у древнего населения Англии – кельтов Ирландии и Уэльса и гойделов Шотландии. Не углубляясь в анализ данного комплекса по первоисточникам, возьмем его основные черты, как они рисуются существующими описаниями общего характера.
Отдача детей на воспитание была в прошлом весьма широко распространена у названных народов и имела крупнейшее общественное значение. Примеры и отголоски этого порядка изобилуют в скандинавском эпосе. Весьма подробная и строгая регламентация данного института содержится в древнейшем исландском кодексе, так называемых Грагах, а равно и в сборнике права древних судей Ирландии, бреонов, Сенхус-Море.
Отдавались на воспитание как мальчики, так и девочки, но, по-видимому, отдача девочек раньше вышла из употребления. Терминами, относящимися к данному порядку, у кельтов Ирландии были: отдача на воспитание, получившая в английской литературе название fosterage, – altram или altrum, воспитатель – aite или oide, воспитательница – muime, воспитанник – dalta (термин этот сохранился для обозначения любимого ребенка, баловня), молочный брат – cоmalte.
Отдача детей практиковалась всеми сословиями и классами, но дольше удерживался этот порядок в господствующих слоях. С другой стороны, дети отдавались как среди равных сословий и классов, так и аналогично кавказскому порядку – от высшего к низшему. В Ирландии вождь отдавал ребенка на воспитание обычно кому-либо из своих подвластных вождей, но часто и лицу равного себе ранга. Отдача детей на воспитание держалась в Ирландии, в особенности среди господствующего сословия, еще в середине XVII века. По выражению одного старинного автора, «в Ирландии все отдавали своих детей на воспитание: сильные и богатые – продавая, бедные – покупая воспитание своих детей». В Шотландии этот порядок сохранялся еще позже, до конца XVIII века. Иногда воспитателями являлись в Ирландии духовные лица, наставлявшие воспитанников в своей профессии. Следует отметить особо, что по не вполне отчетливому указанию древнеирландского кодекса отдача на воспитание допускалась только лицу, стоявшему в известной степени родства к родителям ребенка.
Аналогично Кавказу и в Ирландии люди домогались получения на воспитание сыновей королей, вождей или иных лиц господствующего класса. Поэтому бывало, что ребенок переходил от одного воспитателя к другому. Один ирландский вождь имел в молодости девять воспитателей. Иметь много воспитателей составляло признак высокого ранга. С другой стороны, иногда одно лицо имело много воспитанников: у одного вождя было сорок воспитанников. Отдавать детей можно было, начиная с одного года. Сроки, до которых продолжалось воспитание, таковы: в Ирландии мальчиков – до 17 лет, девочек – до 14 лет; по Грагам – до 16 лет. Между тем, судя по скандинавским сагам, отражающим, очевидно, более древний порядок вещей, воспитание продолжалось до 18 лет и дольше.
Принявший ребенка обязан был дать ему надлежащее обучение и воспитание и возвратить в срок родителям. Воспитанник содержался во всем наравне с родными детьми воспитателя, работал в хозяйстве и проч. Воспитатель давал своему воспитаннику подарок, размер которого регулировался рангом воспитанника и другими обстоятельствами. В некоторых случаях воспитатель отдавал воспитаннику часть своего имущества, что ограничивалось законом. Часть эта, однако, иногда составляла половину всего имущества воспитателя. В свою очередь, воспитатель также получал подарки и вознаграждение. Впрочем, в Ирландии различалось два вида отдачи на воспитание: по дружбе или в виде «залога дружбы» и за вознаграждение. В первом случае воспитатель никакой платы не получал. Во втором – размер вознаграждения соответствовал рангу воспитанника. Вознаграждение состояло обычно из скота, иногда из участка земли. Плата за девочек была больше, чем за мальчиков. Это объясняется тем, что они требовали больше забот и меньше могли помогать своим воспитателям в дальнейшей жизни. Действительно, по законам древней Ирландии, если воспитатель или воспитательница впоследствии впадали в бедность, то имели право требовать помощи от своего воспитанника. Более того, случалось, что воспитанник сражался на стороне воспитателей против своей отцовской родни, и бывало, что он отдавал жизнь за своего воспитателя. В свою очередь, между воспитанником или детьми воспитателя возникала тесная связь на всю жизнь, более близкая, чем кровное родство: воспитанник становился ближе своим молочным братьям и сестрам, чем членам своей собственной семьи.

Pages: 1 2
You can follow any responses to this entry through the RSS 2.0 feed. Both comments and pings are currently closed.

Comments are closed.