Понедельник, Март 12th, 2012 | Автор:

КЛЕТНОВА Е. В ГОРАХ ОСЕТИИ
Берегись, – сказал Казбеку
Седовласый Шат, –
Покорился человеку
Ты недаром, брат.
Он настроит дымных келий
По уступам гор,
В глубине твоих ущелий
Зазвенит топор,
И железная лопата
В каменную грудь,
Добывая медь и злато,
Врежет страшный путь…
Лермонтов
I.
Пророчество Лермонтова сбылось. С неимоверной быстротой растет и развивается культура богатого края. Все большую область охватывает сеть путей сообщения, начиная с шоссейных дорог, кончая железнодорожными линиями с грандиозными мостами и туннелями. Велико значение их для прикавказских низменностей, но еще больше для местностей горных, где в силу топографических и почвенных условий многочисленные племена, загнанные сюда историческими событиями, лишены величайшего блага земного существования человека – возможности обрабатывать землю и от нее получать свое пропитание, благосостояние и, наконец, цивилизацию.
“Горы и ущелья привлекательны своими романтическими красотами для культурных людей; народ же, ищущий себе выгодных условий существования, поселяется в них за неимением лучших, более привольных мест, только под давлением необходимости”, говорит профессор В.Ф. Миллер в своих “Осетинских этюдах”, и это глубоко верное замечание как нельзя более приложимо ко многим народам Кавказа.
К несчастью, пресловутое “освободительное движение”, выродившееся в одни грабежи и насилия, нигде не нашло лучшей почвы для своего применения, как именно здесь, и, конечно, теперь на много лет задержит всякую культуру, начавшую было так быстро распространяться всюду, со времени окончательного замирения Кавказа Россией.
Некоторые племена, как, например, чеченцы, предпочли, однако, либо геройски умереть в родных горах, либо выселиться в Турцию, чем подчинить свои кровавые, веками выработанные инстинкты современным жизненным требованиям; но большинство, несмотря на свою дикость, инстинктивно сознало и покорилось тем справедливым требованиям, которые были им предъявлены во имя всеобщего блага.
К числу этих последних, несомненно, принадлежать осетины, хранящие в самой природе своей весьма много задатков, представляющих самый лучший, хотя пока вполне еще сырой, материал для культуры, особенно если прививать ее осторожно и более или менее последовательно.
Земли осетин занимают середину Кавказского хребта (между 42°5′ – 43°20′ шир. и 61°10′ – 62°20′ восточ. долг.), всего около 210 кв. верст, главным образом ущелья Ардонское и Урухское. С севера они граничат с землями кабардинскими, станицами казаков и аулами ингушей; с востока – с аулами ингушей, кумыков и кистов по Дарьяльскому ущелью, а далее с поселениями хевсуров и пшавов, кончая грузинами; с юга их аулы, спускаясь по южному склону главного хребта, перемешиваются с селениями грузин и имеретин. С запада граница осетин с истоков Риона, через хребет, идет к истокам Уруха и следует далее по его течению до самой плоскости, гранича с землями горских татар – балкарцев.
Сами себя осетины называют “ир” или “ирон”. По статистическим сведениям конца прошлого столетия, их 256 тысяч человек обоего пола.
Профессор В.Ф. Миллер целым рядом доказательств отождествляет осетин с древними Яссами наших летописей и с аланами, занимавшими некогда все прикавказские и приволжские степи, считая их отраслью иранского племени, явившегося сюда еще в доисторическое время.
Бесчисленные орды кочевников, наплывавшие на Европу в течение целого периода столетий, мало-помалу оттеснили яссов в ущелья главного Кавказского хребта, где последние и утвердились более или менее прочно, засев в своих неприступных аулах, окруженных, наподобие средневековых замков, бойницами и башнями. Вся жизнь их в течение более чем тысячелетия протекла в непрестанной борьбе и войнах, в смене религий и нравственных понятий, что, естественно, не могло способствовать к мирному развитию прирожденных им задатков гражданственности.
Лишив горную Осетию земельных угодий, дающих возможность заняться землепашеством, природа взамен наделила ее роскошными пастбищами, пригодными для многих отраслей скотоводства, и богатейшими, далеко не исследованными рудными богатствами, которые могут дать краю полное благосостояние и дикие безлюдные скалы обратить в промышленные центры, дающие обильный заработок окрестному населению здесь же, в родных горах, без выселения на плоскость, что иначе было бы, конечно, неизбежно при переходе от военно-разбойничьего быта к иным, более культурным формам существования.
Вот почему здесь следует особенно приветствовать каждый клочок проведенной дороги и каждое промышленное предприятие, ибо пути сообщения в горной области Кавказа являются путями спасенья для целых племен, в ином случае осужденных на неизбежное и быстрое вымирание.
II.
Станция Дарг-Кох Владикавказской железной дороги – ближайший пункт отправления для проезда по Военно-Осетинской дороге – своим внешним видом и “внутренним неустройством” далеко не соответствует такому назначению. Большинство туристов, желающих пройти один из древнейших перевалов Кавказского хребта, либо начинают этот путь из Владикавказа, либо из Пятигорска. И там и тут одинаково удобно достать лошадей, проводников, арбы или дроги, но зато приходится значительное количество верст ехать однообразной плоскостью.
Желая избежать этого, наша компания, состоявшая из трех человек, избрала путь от станции, куда мы и прибыли около семи часов вечера, рассчитывая в тот же день добраться до Алагира, отстоящего отсюда в 28 верстах. Но… почтовые ямщики почему-то везти прямо в Алагир отказывались, обещаясь доставить лишь до Ардонской станицы, где, по уверению местного жителя-казака, случившегося как раз на станции, лошадей, конечно, не раздобудешь. “Вольные” просили несуразную цену и в конце концов признались, что все равно “не докричишься” парома через Терек. Пришлось остаться ночевать в Дарг-Кохе, благо начальство не препятствовало.
Тут имелся буфет с солидным выбором спиртных напитков и несколькими закусками крайне подозрительного вида. Но из удобосъедобного оказалось всего лишь 3 яйца, 2 стакана молока и довольно-таки древний французский хлеб – порция для трех путешественником слишком незначительная; поневоле пришлось прибегнуть к консервам, запас которых мы приберегли для перевала.
Поутру погода была серенькая, и вокруг колыхались лишь одни бесформенные волны тумана. Только изредка порыв ветра, сильно всколыхнув этот живой занавес, давал возможность – не видеть, нет, но как бы чувствовать вдали панораму величавых гор.
Наняв “вольных”, состоявших из таратайки с парою кляч и одноконной арбы под вещи, всего за 4 р. 50 к., пустились мы в путь, окутанные сыроватой утренней мглой. На 4-й версте подъехали к круче, на дне которой мутно-графитного цвета бурлил и несся Терек.
Только что подваливший “огромный скрипучий” паром сплошь был занят стадом овец и коз, необыкновенно пестрой окраски: тут были и черные, и белые, и рыжие, и палевые, и серые, и пегие; особенно же поражали козлы с прямыми топкими рогами, длиною с добрых пол-аршина.
Лишь только паром ударился о берег и была переброшена сходня, как вся эта разношерстная, но крайне дружная компания подняла неистовый крик и поспешила выбраться на землю, очистив место нашим повозкам. Тут же вскочило еще несколько человек пеших осетин в коричневых черкесках и широкополых войлочных шляпах. Они быстро о чем-то тараторили по-своему.
Паром двигался на двух толстейших канатах; но так как течение Терека всегда очень бурно, то к парому было пристроено еще огромное деревянное весло, исполнявшее должность руля. Перевозчик управлял им, сидя верхом на конце, причем то подскакивал, то опускался, как бы исполняя какую-то курьезную пляску.
За Тереком дорога, круто свернув, пошла по левому берегу тут же впадавшего Ардона, то приближаясь к нему, то отдаляясь. Очевидно, река много раз меняла свое ложе, подмывая то одну, то другую сторону. Местами в этих старых руслах, сплошь усеянных гладко обточенными камнями – “гальками”, – вставали старые, корявые ветлы, то кучами, то в одиночку. Направо и налево виднелись многочисленные стога сена. Хорошенькие, необычайно-пестрые птички стаями перелетали по телеграфной проволоке, тянувшейся по нашему пути линии.
Туман опадал понемногу, и на 11-ой версте показалась Ардонская станица, вся утопающая в зелени.
Наш возница почему-то предпочел ехать какой-то “прямой”, но далеко не лучшей дорогой; два раза, с большим поползновением вывалить, переезжал “старое русло” и наконец выбрался в боковую улицу.
Маленькие, глиной обмазанные домики станицы были покрыты частью соломой, частью черепицей. Подле каждого домика группировался целый ряд плетеных хлевушков. Заборы и фундаменты хат сложены из больших галек, поставленных на ребро в наклонном положении и скрепленных известью. Наклоны каждого ряда идут, чередуясь, в разные стороны, а в промежутках влеплены небольшие ярко-красные кусочки кирпича. Эта комбинация составляет довольно красивую и оригинальную мозаику.
При въезде в станицу расположены кирпичные заводы. Глина, светло-красного цвета, копается тут же, а кирпич из нее получается красновато-палевый. Обжигают его соломой.
На въезде заложено несколько известковых ям для обжигания извести, которая собирается в арбы, рассеянная кругом по степи в виде больших галек.
По всей станице проведены канавы с проточной водой из Ардона. На одной из них поставлено большое деревянное колесо с широкими лопастями; сила течения настолько велика, что колесо это приводит в движение довольно порядочную молотилку.
За станицей плоскость становится как-то ровнее и однообразнее, поражая, однако, могучей производительностью своей почвы. Покосные места по большей части покрыты ковылем и лисохвостом, превышающим человеческий рост. Кое-где их заменяет не менее колоссальная и, конечно, самосейная тимофеевка и другие злаки; подсед из густого белого клевера.
Несмотря на довольно позднее время – конец августа – вдоль дороги во весь развал, очевидно, вторично, цвели: белая ромашка, голубой цикорий, дикие желтые мальвы, величиною с наш георгин, и целым лесом вставали чернобыльник, жирная крапива, чертополох и лопушник
Среди этой грандиозной дикой растительности временами попадались оазисы культурных растений – кукурузы и конопли: последняя такой величины, что походила на деревца с целою кроною ветвей. Но правильных полей, какие мы привыкли видеть в средней России, там, очевидно, не существует. Всякий сеет клоками, как и где придется.
Изредка с нами встречались одноконные арбы, нагруженные маленькими холщовыми мешочками – так руду с заводов перевозят на станцию. Порой маячили стройные осетины в бурках и бараньих папахах верхом на сухопарых конях.
Возница наш, какой-то русский, но подозрительный субъект, очевидно, сам не слишком доверял осетину, везшему наши вещи: он беспрестанно озирался и кричал ему то по-русски, то по-осетински, рекомендуя не отставать. Но тот, к великому его негодованию, скрылся за коноплею и, наконец, вынырнув оттуда, марш-маршем обогнал нас, умудрившись, помимо изрядного количества наших вещей, подсадить в свою арбу еще трех осетин и одного барана.
Убедить этих людей в том, что они попортят наши вещи, не было, конечно, никакой возможности, и следствием подобной поездки оказался изломанным замок у одного из чемоданов и пропавшая щетка из провиантской корзины.
III.
Хотя селенье Алагир, или Уаладжир, как произносят осетины, стоит на 100 сажен выше Дарг-Коха (2346 футов над уровнем моря) и у самого подножья хребта, но издали никакого впечатления не производит, так как размещается на плоскости.
Единственно, что привлекает внимание при въезде – это обширное кладбище с красивыми надробными памятниками крайне своеобразной архитектуры.
Главная улица, прямая и довольно широкая, тянется среди заборов и домов, по большей части одноэтажных и невзрачных, занятых маленькими грязными лавчонками.
Каково же было наше удивление, когда возница осадил лошадей перед приличным двухэтажным каменным домом и объявил, что это гостиница “Бель-Вю” (?!).
Мы поднялись по лестнице, устланной ковром, прошли коридорчик и очутились в “общей зале” с сервированным столом до середине и стойкой к стороне. На столе красовались искусственные пальмы и граммофон.
Заняв два номера, высоких, чистых, с большими светлыми окнами, пружинными кроватями и умывальниками, мы почувствовали себя “совсем в Европе”. Хозяин и учредитель гостиницы, полный, юркий имеретин, был любезен и предупредителен до нельзя во все время нашего пребывания, три раза накормил нас отлично, между прочим, чудесными форелями, а на четвертый не утерпел и угостил отчаянно пахучим “мутоном”, попросту старым козлом со всеми его специфическими особенностями и последствиями, гибельными для непривычного желудка.
Надо вообще заметить, что имеретины, у которых большая примесь еврейской крови, преимущественно заняли роль торгового сословия среди всех многочисленных народов Кавказа, тогда как чистокровные, так называемые, горские или воинствующие евреи совершенно чужды меркантильным стремлениям. Необычайно стройные и красивые, в своих полосатых хитонах и чалмах на голове, они воскрешают библейские типы, особенно старики: это прямо-таки подлинные образы древних патриархов. Их излюбленное занятие скотоводство и садоводство, а по честности им следует отвести первенствующее место среди насельников Кавказа.
Пока один из нашей компании ходил разыскивать кого-либо из директоров Терского горнопромышленного общества, куда у нас были рекомендательные письма, я отправилась бродить по городу или селению, как оно именуется официально.
Первое, что здесь производит впечатление, – это православная церковь, построенная из серого тесанного камня в стиле грузинских церквей; обширный двор ее обнесен такой же каменной оградой с многогранными башенками, имеющими вид бойниц. В общем все сооружение напоминает средневековую крепость. Построено оно русским правительством при устройстве рудного завода, первого на Кавказе, в 1852 году.
Но всего любопытнее – это кладбище, находящееся при въезде в селение, общее для магометан и христиан – “уал марта”, т. е. убежище мертвых, по-осетински.
Некоторые гробницы его очень древние (преимущественно магометанские) и крайне оригинального вида: они устроены на манер маленьких, иногда сводом крытых каменных домиков (колумбариев), иногда в виде фигурного квадрата с башенками по углам и оконцами в стенах; мерою 5х3 аршина приблизительно. Сложены они из камня, скрепленного известью, некоторые оштукатурены и раскрашены яркими красками: красною, зеленою и коричневою. Переднюю сторону, обращенную к востоку, венчает либо крест, либо магометанский полумесяц. Такие гробницы принадлежат зажиточным людям, но большинство состоит из холмиков, обложенных валунами. Валуны вросли в землю, покрылись мхом, раскатились в разные стороны. Кладбище ничем не огорожено, и на нем привычно пасется скот, всюду, конечно, оставляя неизбежные следы своего пребывания.
Местами попадались деревянные кресты с резными, так называемыми, “процветшими” концами, а также мусульманские тесаные восьмигранные колонки, расширяющиеся в вершине.
Один памятник особенно поразил меня своей оригинальностью: из целого дерева вытесан круглый столб, на нем очень правильной формы шар, увенчанный верхушкой на манер шляпы гигантского гриба.
Часто встречались высокие, тесанные из камня столбы, к вершине скошенные в виде плеч и законченные плоским диском. Они производят впечатление каменных баб. Такие столбы иногда обложены кирпичом, красным, иногда отштукатуренным и ярко раскрашенным. На лицевой стороны вытесаны и тоже раскрашены разнообразнейшие предметы домашнего обихода: конь, седло, ружье, шашка, кинжал, газыри, наконец, часы и даже российская гармоника. Ножницы и гребешки составляют принадлежность женских памятников.
Подобные сооружения, “лицевые памятники”, ставятся родственниками и друзьями покойных не только над местом погребения, но преимущественно при дорогах “в память” известного усопшего и отличаются крайне витиеватыми надписями, например (сохраняю орфографию):
“Покоится прах души бесценной. Под сенью обители святой. Ударит час конец вселенной. И мы увидимся с тобой. Мир праху твоему незабвенный друг Михаил”.
Или:
“Мир праху твоему незабвенная “Чаба” своей беспредельной добротой и гостеприимностью заслужившая всеобщее уважение”.
Иногда надпись сделана турецкими буквами.
Но всего более поражает целый ряд белых и красных флажков, или, вернее, обрывков материи, прикрепленных к шесткам и воткнутых подле могил.
По объяснению местных жителей, эти флаги втыкает победитель в скачках, устраиваемых в память усопшего, причем в виде призов раздаются разные его вещи.
Состязатели обыкновенно собираются на плоскости и скачут в горы до определенного аула верст 20-30, нередко на смерть, загоняя лошадей. Езда происходит карьером и рысью; шагом ехать не дозволяется.
IV.
Директора Терского общества находились во Владикавказе и поневоле пришлось дожидаться их прибытия до следующего дня. Погода совершенно не благоприятствовала каким бы то ни было осмотрам, а тем более фотографическим съемкам, так как к полдню собрался дождь, и поневоле пришлось довольствоваться рассказами словоохотливого содержателя гостиницы, не лишенными интереса.
Климат Алагира очень сырой: редкий день обходится без дождя; зато растительность здесь колоссальная, и фруктовые сады, несмотря на самую примитивную культуру, дают до 2000 рублей с площади в 2-3 десятины.
И, несмотря на такую благодать, собственно промышленных садов здесь далеко не много и уже, конечно, вовсе не существует ни фруктосушилен, ни консервирования, ни виноделия фруктового.
Тут, как и везде на Руси, нет инициативы, нет рук, нет желания приложить и то и другое с великой пользой для себя и для других, а есть только одно тупое, стадное стремленье наше к городу, к центрам для увеличивания потребительского пролетариата, а затем вечного нытья о невозможной жизненной дороговизне и непосильной борьбе за существование.
В горнопромышленном деле, кроме нескольких мелких, если можно так выразиться, кустарных компаний, работают и конкурируют главным образом две крупных: “Алагирское горнопромышленное и химическое общество” – бельгийское, арендующее прежние казенные, так называемые “Садонские рудники”, разработка которых началась с 50-х годов прошлого столетия. Тогда же были построены инженером Щастливцевым вышеописанная церковь, также из тесанного камня больница и завод на выезде из селения Алагир, обнесенный зубчатыми башнями с бойницами. Завод этот теперь заколочен, как не отвечающий современным требованиям техники, и имеет вид старого заброшенного замка, а больница, находящаяся в ведении бельгийской компании, содержится в отвратительном виде.
Другое общество – молодое – называется Терское горнопромышленное общество и состоит из русских, хотя одного из директоров они пригласили из Германии на колоссальный оклад, рассчитывая через него обеспечить сбыть руды за границу.
Господин Э. (к счастью, теперь уже отстраненный) поспешил, конечно, воспользоваться исконным недугом славянского племени приглашать варягов из-за моря для устройства “домашних дел”, перебрался к Алагир в сопровождении многочисленного семейства, члены коего тут же пристроились к различным “тепленьким местечкам”, продолжая при том успешно заниматься различными побочными делами.
Так, один из сыновей директора, окончивший штейгерскую школу в Германии, взял место штейгера в одном из отдаленнейших рудников, где преимущественно занялся фотографированием и топографированием местности. Затем, в один прекрасный день он уехал “nach Vaterland”, а оттуда через два месяца вернулся, отбыв воинскую повинность, офицером германской службы: так быстро оценивают немцы труды своих патриотов и так неосмотрительно пускают к себе русские иностранных шпионов.
Терское общество производит много разведок по всей Осетии и приступило к постройке рудо-обогатительной фабрики в Фоснальском ущелье примыкающем к Урухскому.
Горнопромышленный округ охватил довольно обширное пространство: почти все Ар донское ущелье вплоть до поста св. Николая (45 верст от Алагира), примыкающие к нему слева Архонское и справа Садонское ущелья, затем перекинулся через Згидский перевал (в верховье Садонскаго ущелья), через Фоснал в параллельное Ардонскому Урухское ущелье, где Терское общество особенно деятельно производит разведки и закладку штолен.
Это делается следующим образом: иногда штейгера командируются специально, а иногда и сами местные жители делают “заявку”, т. е. доносят, что в такой-то местности есть несомненные признаки руды; тогда общество наводит справки, кому принадлежит земля, вернее гора. Если она составляет собственность какого-либо аула, то отчуждение может быть сделано не иначе, как по постановлению волостного схода. Обыкновенно за 25 десятин гор общество отводит владельцам десятин 15 на плоскости, где земли скупаются компаниями для такого обмена до 140 руб. за десятину. Кроме того, на отчуждение требуется высочайшее утверждение.
Обыкновенно осетинские общества выговаривают себе преимущества рудных работ, доставки дров, вывоз руды и проч.
Горные осетины очень бедны, у иного нет даже рубашки под бешметом; но бедность эта много зависит от прирожденной лени и вековых традиций, воспитавших в них воинов и абреков, которые досуг свой, слишком продолжительный в наши дни, не привыкли употреблять на мирный труд.
Но зато последнее время замечается стремление осетин выселиться даже на плоскость, которая теперь становится кормилицей горных жителей.
Когда мысленным оком окинешь историю этого племени, занимавшего некогда всю обширную территорию Предкавказья и в течение многих веков вечно теснимого и загоняемого в самые неприступные дебри гор, где каждый стремился среди скал воздвигнуть себе надежное убежище – каменную башню с тайником к ближнему потоку; где каждый аул и теперь еще красноречиво повествует о вечных опасностях, войнах и борьбе, – тот поймет, какой страшный перелом должен совершиться во всей духовной и физической жизни этих людей, когда башни их оказываются совершенно излишними, воинственные стремления и первобытный способ приобретения всего необходимого грабежом и насилием – караются законом!
Надо, однако, полагать, что осетины с честью выйдут из этого положения, так как среди них замечается серьезное стремление к образованию и тяготение не только к внешней, но и к духовной культуре.
К русским они относятся весьма дружелюбно, видя в них своих защитников от диких насильников, какими ранее являлось разбойничье племя черкесов, а за упразднением сих последних, после их выселения в Турцию, от ингушей, которые положительно не поддаются никакому цивилизующему влиянию, признавая только разбойничий образ жизни. Они до такой степени обижали и грабили своих соседей-осетин, что одно время никто не решался выпускать скот за черту Алагирского селенья, – скот моментально исчезал. Наконец начальник Терской области распорядился поставить кордонную линию по границе с ингушами, запретив им переходить ее. Кордону отдан был строжайший приказ стрелять во всякого, кто попытается пройти в Осетию. Только такая мера успокоила мирное население, и алагирский скот свободно разгуливает по окрестным полям.
Осетины подразделяются на четыре группы: “алагирцы” по долине р. Ардона и его притокам, в ущельях Садона и Фиасдона; “куртатинцы” по Гизельдону и левому берегу Терека; “тагуарцы” и “дигорцы” в Урухском ущелье. Каждая группа имеет свои бытовые особенности, и в наречии слышится довольно резкое различие.
Осетины вообще высоки ростом и стройны. У них большие круглые головы с несколько низким лбом. Темные волоса свои мужчины стригут очень коротко, а женщины заплетают в косы. Умные глаза отсвечивают некоторым лукавством. Самые открытые, красивые и приятные лица у дигорцев, составляющих наиболее чистую расу.
Женщины встречаются либо молодые, либо совершенно старухи. Искони веков все тяготы домашнего хозяйства лежать на них, отчего они рано изнуряются и стареют.
Одежда осетин – обычный костюм кавказцев: черкеска, темного, преимущественно коричневого домашнего сукна, шаровары, кожаные чувяки, в лучшем случае шерстяные чулки, пуговицы, т. е. кожаные голенища, надеваемые отдельно от чувяков, и ситцевый бешмет или рубашка; на голове – весьма характерная, валенная из белого или серого сукна широкополая, мягкая шляпа. Непременную принадлежность костюма составляет кожаный пояс, смотря но достатку убранный серебром, и кинжал.
Женский костюм, можно сказать, с каждым днем теряет свой национальный колорит. Редко на ком увидишь красивую осетинскую шапочку в виде сильно усеченного гречневика, унизанную серебряными монетами, – большинство повязывает голову платком на манер наших хохлушек, или даже по-великорусски. Самотканные платки в виде продолговатых чадр тоже исчезают, уступая место набивному ситцевому или шерстяному платку. Платья, хотя и шьются еще в виде бешметов, но преимущественно из московских ситцев. Только обшивки по вырезу бешмета, состоящие из различных металлических пластинок и привесок, да пояса попадаются еще старинные. Детишки ходят обыкновенно очень рваные и нередко без всякого признака одежды.
V.
На следующее утро снова шел дождик. Тем не менее, грязная площадь перед гостиницей “Бель-Вю” была наполнена народом по случаю базарного дня. Гвалт стоял невообразимый; маячили всадники на небольших поджарых лошадках; ревели милейшие ослики – это безропотное животное, чуть ли не рождающееся и безусловно умирающее с вьюком на спине (вьючное седло с осла снимается очень редко), довольствующееся самым неприхотливым кормом и в награду получающее одни лишь палочные удары; скрипели огромные парные плоскостные арбы, запряженные волами или бурыми буйволами; сновали одноконные горные арбы…
А знаете ли вы, что это за экипаж? О! это нечто совершенно особенное и неподражаемое! Во-первых, два огромнейших колеса на толстейшей деревянной оси; от оси идут две квадратные оглобли неимоверной толщины, немного стесанные к хомуту. Затем на все это сооружение пристраивается длинный, иногда досчатый, иногда плетеный ящик, в который влезть можно только спереди по оглобле или сзади, обладая притом обязательно эквилибристическим талантом. Упряжь состоит из хомута, крайне удобного, так как он стягивается супонью не только внизу, но и вверху, а потому всегда может быть перевязан по любой лошади. Ход такой повозки очень широкий; дуга вовсе не употребляется, и оглобли прямо притягиваются к хомуту. Шлею заменяет один подхвостник; деревянные седелки с очень высокими рожками удерживает чересседельник. Такую арбу нужно грузить умеючи и если тяжесть поместить назад, то можно перекинуть лошадь. Вот почему при нагрузке досок, бревен и проч. все наваливается как можно ближе к переду, на самые оглобли, так что от лошади бывают видны лишь голова да ноги.
Горные осетины мало что могут продавать на базаре: масло, козий сыр, барашков, шерсть, шкуры убитых животных: кабанов, туров, косулей, иногда медведей. Зато покупать им приходится решительно все, начиная с хлеба насущного, так как крохотные клочки пашни, засеянные ячменем и картофелем, отвоеванные путем страшных усилий у гор, не в силах прокормить своих обладателей, а кукуруза, главная их пища, растет только на плоскости. Ценность ее от 20 до 40 копеек пуд. В мере 1 п. 18 ф. На суточный прокорм лошади требуется 20 фунтов. Сена лошадям дают очень мало, так как и его нужно доставать с плоскости. Овса здесь совсем не сеют: он получается из Владикавказа по 30 – 45 коп. пуд. Пшеницу на плоскости сеют только казаки. Из нее осетины пекут пресный хлеб в виде огромных тонких лепешек, весьма недурной, называемый “лдваш”, а из кукурузы крайне тяжелые плоские лепешки – “чурек”, которые на второй день становятся почти совершенно несъедобными. Цена белому хлебу 4 копейки фунт. О черном и ситном хлебе понятия совсем не имеют.
Главную пищу осетин составляют баранина и козий сыр, так как стада овец и коз держатся решительно во всех аулах. Цена маленькому барашку от 30 копеек и большому до 3 рублей. Цена вола колеблется от 30 до 40 рублей; осла 5-8 рублей. Кадра (помесь лошади с ослом – животное очень выносливое и незаменимое в горах) 20-50 рублей. Простой лошади 50-60 рублей. Кровной кабардинки от 70 до 250 рублей.
Из всех животных наибольшим вниманием и любовью осетина пользуется лошадь, за которой полагается хороший уход, особенно при выезде молодых. С трехлетнего возраста их тренируют ежедневно под седлом в течение двух месяцев, но так, чтобы кожа не нагревалась. Начинают с шага и постепенно прибавляют расстояние и скорость. Таким образом, лошадь становится выносливой и не потливой; если же ее сразу пустить в езду, то она слабеет. После езды лошади 3-5 часов не дают никакого корма.
Некоторые зажиточные осетины занимаются эксплуатацией казенных лесов, так как частновладельческие давно вырублены, да и казенные вскоре постигнет та же участь, конечно, к великому несчастью будущих поколений…
“И кто это только съедает казенные леса, – вспомнилось мне, как говорил один белорусский крестьянин и тотчас добавил со вздохом: “должно, само начальство”.
И тут, как и по всей Руси, их “съедают” с большим аппетитом. Лесные делянки продаются с торгов, и покупателем прежде всех, конечно, является юркий имеретин, а осетинам достается только перекупка да извоз. Лес, преимущественно буковый, продается участками в 70 деревьев и еще почему-то 9 на придачу по 60 рублей участок. Скупщики выручают до 180 рублей с такого участка.
Скотоводство в Осетии находится в самом примитивном состоянии. Только в самом Алагире начинает развиваться свиноводство, которое очень доходно. Местная свинья не превышает в откорме 3-4 пудов, но йоркширы отлично откармливаются кукурузой до 10-12 пудов. Свинина стоит на месте 6 коп. ф., сало 16-18 коп. И то и другое очень охотно закупается в Закаспийский край. Средняя цена 4 рубля пуд, а колбасами и окороками до 6 рублей пуд. При дешевизне откорма свиноводство дает здесь отличный барыш.

Pages: 1 2 3
You can follow any responses to this entry through the RSS 2.0 feed. Both comments and pings are currently closed.

Comments are closed.